Валерий Турчин. По лабиринтам авангарда. 1993. Часть 1

Турчин В. С. По лабиринтам авангарда. 1993
Публикуется по: Турчин В. С. По лабиринтам авангарда. М., 1993

СОДЕРЖАНИЕ
ОТ АВТОРА .....................3-6
К ПОНИМАНИЮ АВАНГАРДА..............6-29
У ИСТОКОВ. СТИЛЬ МОДЕРН..............29-45
ФОВИЗМ. ПОИСКИ ЭКСПРЕССИИ.....'.......45-53
МАТИСС. МАСТЕР ЦВЕТА.....'...........53-70
ЭКСПРЕССИОНИЗМ. ДРАМА ЛИЧНОСТИ.........70-88
КУБИЗМ. ПЛАСТИЧЕСКИЕ ЦЕННОСТИ ..........88-101
ПИКАССО. ПОСТОЯНСТВО ОТКРЫТИЙ..........101-111
ФУТУРИЗМ. БУДУЩЕЕ «БЕЗ БУДУЩЕГО».........111-123
АБСТРАКТНОЕ ИСКУССТВО. ЧИСТЫЕ ГАРМОНИИ......123-140
КАНДИНСКИЙ. АБСТРАКЦИЯ ПЛЮС РОМАНТИКА ....140-151
ДАДА. СОЗДАНИЕ КОНТРКУЛЬТУРЫ...........151-165
«ЕВРОПЕЙСКАЯ СЦЕНА 20—30-х гг.»...........165-181
СЮРРЕАЛИЗМ. В ЛАБИРИНТАХ СОЗНАНИЯ И ПОДСОЗНАНИЯ 181-199
ДАЛИ. «НАПОЛЕОН АВАНГАРДА»............199-210
ПОП-АРТ. ИСКУССТВО УСПЕХА ............210-223
НЕОАВАНГАРД. ОБРАЗЫ, КОНЦЕПЦИИ, ТРАДИЦИИ.....233-243
ЛИТЕРАТУРА ....................243-246

ОТ АВТОРА
Истекающее столетие, последние годы его — время итогов. Поэтому и нужен разговор об авангарде, об этом не то художественном, не то, как полагают многие, полухудожественном и даже вовсе антихудожественном явлении. Как бы его ни оценивать (а мнений имеется большое количество), ясно: он характерен для XX в. не менее, чем теории А. Эйнштейна, создание атомной бомбы или полеты на Луну. Кто не хочет оставаться «попутчиком» цивилизации уходящего столетия и наступающего XXI в., тот должен внимательнее присмотреться к этому феномену, в чем-то увидеть себя в нем и его в себе. Авангард претендовал всегда на «универсальную переделку сознания людей»; будучи парадоксальным, он не производит готовых формул и не дает определенных знаний, его задача в ином: спровоцировать поиск, создать новый опыт, подготовить их к самым невероятным стрессовым ситуациям и мировым катаклизмам. И то и другое легко ожидаемо в наше тревожное время. Так что авангард — некая «школа духа». И в определенной мере можно сказать: «Авангард необходим!» Поэтому и интересно знать, как он делался и делается, какова его история, да и, собственно, как он в*.-тлядит.
Никто точно не знает, когда авангард родился. Однако известно, что сам термин «авангард» (фр. «avant-garde») был перенесен из сферы политики в область художественной критики в 1885 г. Т. Дюре в Париже. С тех пор он широко распространился, имеет привкус борьбы за все новое, нетрадиционное в искусстве. Конечно, 1885 г.— вовсе не тот год, когда родилось само явление. Хотя, отметим, время было бурным; формировался «авангард до авангарда», отшумели декаденты, через год будет издан первый манифест символистов, в Париж приедет В. Ван Гог, П. Гоген отправится в Бретань, состоится последняя выставка импрессионистов, на которой будет господствовать Ж. Сера со своей свитой. Все эти события, не столь уж значительные для истории формирования художественного авангарда, тем не менее являлись важными для создания новой культуры. Это, в сущности, конец позитивизма в этетике и реализма в искусстве. В самом авангарде многое началось спонтанно, спорадически, лишь постепенно складываясь в развивающуюся систему, так что не всегда можно с уверенностью обозначить хронологические рубежи.
Некоторые исследователи и критики тот феномен, который большинство обозначает как авангард, называют «модернизмом». Термин этот менее удачен. В нем нет необходимого пафоса
з
борьбы, да и истоки его восходят к далекому прошлому, чуть не к поздней античности. Понятием «современного» в искусстве широко пользовались художники и теоретики итальянского Возрождения, и Л. Гиберти, например, говорил о «maniera moderna». Нынешние его истоки восходят к XVII—XVIII вв., к борьбе пуссенистов и рубенсистов, парижского Салона и Акаде-' мии. Эстетическое обаяние термину хотел придать Шарль Бодлер, но путаницу внес сформировавшийся на рубеже XIX—XX вв. «стиль модерн», в рамках которого, собственно, и складывался авангард, беря от него самое живое, необычное, острое. Есть попытки под «авангардом» понимать все крайности художественной культуры XX в., под «модернизмом» же — компромисс нового и традиционного. Наконец, порой «авангард» и «модернизм» приравниваются к определению «новое искусство». Однако, повторяем, только термин «авангард» отвечает духу рассматриваемого явления. По крайней мере до сих пор.
Авангард был необходим и ожидаем. Его предчувствием полна эстетика романтизма, которая разработала концепцию антиимитационной, «музыкальной» живописи, ритуальные формы поведения художника в обществе, высказала внимание к подсознательному, фантастическому и мистическому. Традиции романтизма, который представлял собой некий «протоавангард», живы и по настоящее время.
Авангард — плод исканий непримиримой интеллигенции, мечтающей о свободе, деятельность группы людей, создающих некие объекты, внешне порой напоминающие картины и статуи. Они также создают разнообразные тексты, позволяют себе делать парадоксальные жесты, несущие закодированную информацию, со своими синтаксисом и семантикой, ключ к шифру от которой не существует. Такая информация интригует, заставляет задавать бесконечные вопросы, провоцируя воображение; она же будит инстинкты и воспоминания. Короче, оживляет интеллектуальные и чувственные стороны бытия. Это рефлексия о непознаваемом. При этом, легко совершая экспансию в мир науки, техники, политики, мифологии, культурной традиции и т. п., авангард ведет непрерывный диалог с обыденной жизнью. Он или альтернативен ей, или «параллелен».
Развиваясь неравномерно, переживая спады и подъемы, ускользая от предрекаемой «смерти», авангард труден для понимания. Во многом потому, что он запрограммирован на «непонимание»; поэтому в истории его создания так много неясного; его могли понимать только сами создатели, да и в этом полной уверенности нет. Однако это не мешает ему функционировать в обществе; познавательной же программы никто и не требует. Искусство занималось тем, что укрепляло стабильность общества; авангард создает проекты будущего.
Развившись как нечто экзотическое, авангард, мечтавший вслед за романтизмом о новом жизнестроительстве, наконец добился своего, будучи интегрированным в общество. К нему
привыкли и в нем стало меньше ноток эпатажа. На имеющих большой престиж кассельских выставках «Документа» в 1970— 1980-х гг. экспонаты осматривали свыше полумиллиона человек. Авангардное мышление, его методы проектирования широко проникли в конструирование вещей и механизмов, в создание окружающей среды, в моду, в сам «стиль жизни». Растет число музеев и галерей, представляющих свои залы для работ авангардистов.
Тем не менее, в отличие от искусства Древней Греции, европейского Ренессанса и классицизма, в изучении авангарда отсутствует устоявшаяся традиция. Нет представления о его структуре в целом, нет принципиальной периодизации. Материал очень большой, он плохо поддается систематизации. Как правило, он рассматривается в хронологическом порядке отдельных «измов»: фовизм, экспрессионизм, кубизм и т. п. Есть, правда, попытки теоретического, а не исторического осмысления авангарда по определенным проблемам и «сквозным» темам, как, скажем, отношение к науке, политике, философии, мифологии, выделение трактовки отдельных приемов. Но сделано в этой области относительно мало, и многое зависит здесь от личных взглядов того или иного ученого или критика. Больше достигнуто в написании традиционных «житий» художников, в которых нередко все собственно авангардное несколько тускнеет. Впрочем, не стоит перечеркивать сделанное. Заметное приближение к «открытиям» все же намечается, а число статей и книг становится все больше.
Стране, давшей в начале века таких крупных мастеров, как В. Кандинский, К. Малевич, М. Шагал, П. Филонов, мало повезло с осознанием свершившейся «художественной революции». Долгое время об авангарде как о «явлении, противоречащем социалистическому реализму» и «объективному исследованию действительности», у нас не принято было говорить. Произведения отечественных авангардных мастеров прятали в запасниках музеев, продавали за границу, уничтожали. С 80-х гг. ситуация изменилась. Не только работы из запасников стали доступны широкой публике. В Москве и Санкт-Петербурге показываются и произведения известных зарубежных мастеров XX в.— Г. Мура, С. Дали, Ф. Бэкона, Р. Тамайо, Р. Раушенберга, Д. Розенквиста. Складываются новые отечественные школы авангардного искусства. Все это вызывает желание помочь читателям внимательно вглядеться в сущность авангарда, понять его «душу», тем более что многое в нем для большинства людей непривычно, а то и попросту малознакомо. Во всяком случае в России об этом писалось мало и подобного настоящему изданию не имеется.
Необходимостью объяснить основные вехи развития и важнейшие проблемы авангарда вызвано появление этой книги. Сама по себе она — плод многолетних наблюдений и размышлений. Форма изложения выбрана простая: общий взгляд на существо процессов, несколько глав о течениях и ряд «портретов». Конечно, охвачено не все, только примечательное, во многом ценимое самим автором. ^
К ПОНИМАНИЮ АВАНГАРДА
История авангарда сложна. Пестрое созвездие школ, групп, направлений и течений, вспыхивающих в художественных столицах мира, ошеломляет каскадом фантастических красок, фрагментами пластических формул, гротесковой остротой образов. Каждое проявление авангарда выступает в богатой оправе эстетических, политических и социальных доктрин. Эхо яростных споров, теоретических дискуссий, а то и скандалов сопровождает любое выступление авангардистских художников, будь то публикация манифеста, демонстрация произведения или открытие выставки. Это представляется уже естественным, чуть ли не становится неким атрибутом авангарда в целом. Создается впечатление какого-то хаоса, обусловленного быстрой сменой вкусов, временами равной развитию моды. Но, освобождаясь от гипноза сенсационности, связанной не столько с подлинной природой авангарда, сколько с манерой его потребления в обществе, сталкиваешься с другим: борьба отдельных враждующих направлений оказывается преувеличенной, развитие — не столь быстрым, и, наконец, сама установка на принципиальную новизну нередко оборачивается лишь повторением того, что было.
Создан некий миф об авангардизме, отражающий или его искреннее желание быть другим, или стремление апологетически настроенных критиков и историков представить его другим. В результате получается, что существуют собственная история авангардизма, еще плохо изученная, и изощренная спекуляция, перекраивающая ее в ритмах его собственных вкусов, где слишком много неясного, умышленно затемненного, мистифицированного. Не случайно, что ряд историков авангардистского искусства были непосредственно связаны с его художественной практикой.
Были написаны «экспрессионистические» и «сюрреалистические» истории искусства, затрагивающие не только проблемы XX в., но и предшествующих столетий, где барокко, романтизм и импрессионизм искажались в угоду весьма тенденциозной «эстетике истории». В «экспрессионистических» и «сюрреалистических» историях искусств отразились в первую очередь «мировые» притязания авангардистов, пытавшихся «опрокинуть» свой метод в прошлое. Однако именно на материале прошлого, изученного более полно и объективно, становится ясной манера интерпретации авангардистами действительных процессов.

turchin-2.jpg
Рис. 1. К. Малевич. Супрематизм. Ок. 1917.

Миф об авангарде достоин особого внимания. Он не только плотной оболочкой вымысла закрывает историческую сущность авангардизма, но и принадлежит ему как своего рода продукт авангардистской практики. Любой осколок такого мифа, хочется сказать — авангардистски-художественного мифа, случайно вплавленный в более или менее объективно воссозданную историю современного искусства, ее деформирует, и притом весьма значительно. Потому внимание к нему вполне оправданно и обоснованно, «анатомия» его дает ключ к пониманию самой сущности его природы.
Каждый феномен авангардистского искусства, достаточно крупный, окружен многочисленными текстами манифестов, деклараций, высказываний. При этом каждый текст авангардизма,если пользоваться термином авангардистской же критики, есть «артефакт», хотя он имеет и характер документа. Однако рассмотренные некритически, с забвением их «художественной природы», подобные тексты могут создать крайне запутанную картину противоречивых и непоследовательных взглядов, касающихся
исторического бытия творческой мысли и практики. Сборники манифестов и высказываний художников конструируют модель исторической реальности, пропитанную духом авангардизма и являющуюся, по сути, новой «художественной реальностью». Большая же часть авангардистских документов стилизует сложившуюся практику во вкусе ее позднейших модификаций, интерпретирует и «объясняет» ее как некий стилистический канон, выпрямляя пути экспериментов. Заметно, что авангардизм стремится к своей однородности и «чистоте».
История направлений, особенно плодовитых в плане теоретизирования и медитации (дадаизм, сюрреализм, поп-арт, концептуальное искусство), никогда не может быть прочтена исключительно в ритмах самих теоретических манифестаций — они явно не совпадают «исторически». Многие высказывания художников-авангардистов также препятствуют верному пониманию сущности происходящего. Ревниво относясь к приоритету открытия какого-нибудь формального хода, они легко приписывали честь его изобретения себе, весьма произвольно указывая дату возникновения того или иного приема или термина.
Даже датировка произведений в авангарде затруднена. При изучении искусства древних эпох отсутствие точных дат — явление закономерное и объяснимое, но в век информации вызывает удивление. Тем не менее неизвестно ни время начала работы Пабло Пикассо над композицией «Авиньонские девицы», ни время ее окончания (если, конечно, предположить, что этот центральный памятник раннего авангарда был вообще закончен).
Что касается художественной критики, ныне весьма обильной, то ее апологетическая часть, даже «стилистически» указывает на свое родство с определенным рассматриваемым явлением: критика сюрреалистических журналов полна поэтических тропов, алогизмов; экспрессионистическая критика создает «атмосферу» надрыва и экзальтации, «вчувствования» в произведение; критика поп-арта дает коллаж фактов, цитат, мнений, трюизмов и философских пассажей; критика концептуального искусства построена строго по схемам, параграфам и отдельным фразам. Апологетическая критика ясна по своим задачам и непосредственно примыкает к художественному творчеству авангардистов. Задача такой критики — не допустить слишком большого отклонения в обсуждении определенного феномена искусства от его «идеальной» запрограммированности.
Существует и «критическая критика», связанная тесными узами с самим развитием авангардизма и представляющая собой попытку уничтожения одного явления ради торжества другого. В «критической критике» бывает разбросано много ядовитых и порой верных замечаний о сущности или «странностях» какого-либо уходящего явления, но смысл этой критики «авангардистски-тенденциозен», и слишком доверять ей также нельзя.
Приведем несколько примеров, довольно типичных, показывающих, что пути развития авангарда, его жизнь порой протекали намного сложнее, чем их иногда представляют. Заметим, как исследователи сознательно сокращают сроки жизни того или иного течения, чуть ли не до нескольких лет. История фовизма втискивается нередко в краткий период 1905—1908 гг., хотя следует вспомнить, что как направление он сложился раньше. Развитие кубизма от ранней «стереометрической» стадии до поздних стилизаций декоративного кубизма заняло свыше 15 лет, хотя вспоминаются обычно первые пять лет его существования.

turchin-3.jpg
Рис. 2. X. Ар п. Торс. 1931

В суждениях об авангарде начала века явно выделяется тенденция сокращать сроки бытия отдельных школ и направлений только для того, чтобы представить быструю и логичную смену направлений. Но в действительности не было «логичной» смены одного направления другим. Скорее, эти направления сосуществовали рядом, развивались параллельно, чаще скрещиваясь между собой, чем сменяли или оттесняли друг друга. Для начала XX в., когда авангардизм был не столь значительным явлением в развитии художественной культуры, такое «нагнетание» истории призвано, несомненно, показать будто бы уже тогда сложившуюся авторитетность авангарда. Вместе с тем борьба отдельных враждующих направлений в авангардизме обычно сильно преувеличивается.
Для авангарда, как то ни покажется странным на первый взгляд, больше подходит инертность развития в становлении «нового» («нового» — по авангардистским представлениям). Эволюция одних течений в период их явного угасания, уже после сильнейших кризисов, затягивалась. Дадаизм, таким образом, перерастал в неодадаизм; сюрреализм, появившийся в 1924 г. и переживший в середине 30-х гг. сильнейший кризис, утверждал свое существование в 1969 г. выпуском нового манифеста «Четвертая песнь»; абстрактная живопись не исчезла и по сегодняшний день; экспрессионизм эволюционировал медленно и постепенно на протяжении всего XX в. «Затяжное» развитие ряда направлений приводит апологетов к желанию объявлять их вечными атрибутами художественного сознания. Так, статус «вечных» обрели экспрессионизм, сюрреализм и абстрактное искусство. При этом игнорируется отличие периодов расцвета, бурной динамики роста названных направлений от эпох кризисных, стилизаторских.
Мнимое торжество этих крупных, казалось бы, таких «стабильных» направлений получило название «золотого века» в истории авангардизма, который, как бы пройдя период лихорадки рождения, приобрел масштаб и значительность. Поэтому и все мелкие, условно говоря, школы и школки стали «подтягиваться» к трем крупным течениям, растворяясь в них. К сюрреализму его последователи приблизили «метафизическую живопись» Феррары, «Новую вещественность» Германии, творчество Марка Шагала, неодадаизм, автоматическое письмо Дж. Поллока, гиперреализм. История экспрессионизма представляется следующим образом: пройдя период групп «Мост» и «Синий всадник», он подключился и к развитию «парижской школы» 20—30-х гг., и к развитию мексиканской монументальной живописи. Критерии в определении направлений, столь бережно сохраняемые для искусства начала века, растворились в подобных «исторических» версиях.
В то же время в авангардизме XX в. было очень много «внестилевых» мастеров, не работавших в прямом контакте, в прямой близости к определенной группе или направлению. Некоторые из этих мастеров начинают как-то «выпадать» из
10
истории авангарда. Часто оказываются «вне истории» Э. Мунк, П. Клее, Р. Тамайо. А они-то часто играли большую роль в самом процессе авангарда, были в какой-то степени его катализаторами. Авангард интересен в своей полноте. Только тогда о нем можно судить как об определенном художественном и идеологическом явлении. Нужно учитывать и практику «неопримитивистов», и творчество «идола контркультуры» Ж. Дебюффе, и поздние работы Ж. Брака, и произведения Фрэнсиса Бэкона, Жана фотрие, и «опыты» Ива Клейна.
Развитие авангарда, если так можно выразиться, «многоканально», и не следует абсолютизировать только один путь — от одного «изма» к другому. Тем более что постоянное оперирование только «измами» еще сильнее затемняет общую панораму.
В истории авангарда название какого-либо очередного «из-ма» __ момент внешний. Он развивается вне стилистических нормативов и номинальной классификации не подлежит. Термины, которыми оперируют историки авангардизма, оказываются случайными и обычно шире или уже рассматриваемого явления. К тому же условность обозначения и использования того или иного термина постоянно возрастает. Терминологическая запутанность и одновременное увлечение этой терминологией приводят к выдумыванию новых терминов ради построения собственной историко-исследовательской системы. Оперирование терминами и названиями приводит к тому, что некоторые историки строят

turchin-4.jpg
Рис. 3. П.Филонов. Карнавал. От зимы в лето. 1913—1914

причудливую схему развития авангардизма, обозначая отдельные «измы» кружочками и квадратиками на четкой хронологической сетке и соединяя их стрелками «взаимовлияний» и «традиций».
Заметно, что каждое новое поколение исследователей и критиков стремится создать свою терминологию или по крайней мере «уточнить» старую. Создаются произвольные модели развития, и бурно процветает критика существующих терминов. Все это наслаивается друг на друга, составляя, в конечном счете, коллаж фактов, воспоминаний, цитат и набора отдельных дат. Критики берут на себя обязанность составлять родословное древо на каждое новое направление и, конечно, стремятся «посадить» его на почву авангардизма, слегка изменяя ее традиционный рельеф.
Сложность исторического подхода к авангардизму в том, что неясен вопрос, какое, собственно, течение или направление является в нем «первым». С чего нужно начинать «отсчитывать» историю авангардизма — с позднего импрессионизма и неоимпрессионизма, с символизма, с фовизма и экспрессионизма, с кубизма, с дадаизма? Нет четкого критерия.
Обычно начинают, по сложившейся давно традиции, с импрессионизма. Хотя для некоторых исследователей нижняя граница авангардизма лежит еще глубже—чуть ли не в середине прошлого века. Но это крайность. В импрессионизме начинают видеть первые и явные симптомы «измены» реализму, потерю сюжетно-изобразительного начала, открытие новых формальных ценностей. В неоимпрессионизме открывается впервые торжество отвлеченной схемы. Символизм трактуется как полный и последовательный отказ от способности искусства отражать действительность. Фовизм и экспрессионизм торжественно называются первыми «измами» XX в., выражающими новый «дух» искусства. Кубизм и абстрактное искусство дают нарастание условности художественных средств выражения, радикальный поиск новых пластических ценностей. Дадаизм рассматривается как первая попытка создания «антиискусства».
Итак, во всех вариантах предлагаемого выбора — некомплексный, однобокий подход к разным направлениям авангарда. Абсолютизируется лишь одна грань, например степень отказа от изображения действительности или нарастание субъективного начала и т. п. В выборе определенного направления сказываются отчетливо пристрастия и эпохи и автора. Абстрактный экспрессионизм в годы его расцвета возводили к отвлеченным импровизациям позднего Клода Моне. Геометрический стиль абстрактной живописи связывали нередко с рационализмом Жоржа Сера. Начала поп-арта отыскиваются в модерне и его карикатурном двойнике — китче.
С такой же легкостью об этих течениях выносились и прямо противоположные суждения. Ведь, действительно, импрессионизм предстает лишь в ярких красках осени реализма прошлого века. Символизм кажется последним вздохом тоскующего неоромантизма. Фовизм и экспрессионизм дробятся на пеструю мозаику
12
имен и произведений, на отдельные направления и тенденции. А теряя свою цельность, они невольно перестают смотреться и как «источник» новейшего искусства. Кубизм при известной настроенности ума можно трактовать как временный эксперимент, давший много для будущего, как «лабораторию» гигантов — Пикассо, Брака, Леже. Да к тому же с точки зрения «чистого» авангардизма он не выдерживает критики — там нет-нет да лукаво и чувственно улыбнется зрителю какой-нибудь знакомый предмет. Дадаизм? С одной точки зрения он только серия бессмысленных акций, а с другой — прото-поп-арт, не более. Ясности достигнуть трудно. Разные направления утверждаются и критикуются как-то одинаково легко и непоследовательно. Существует симметрия полярных суждений, не дающих правильного ответа.
Поиск начальной ступени развития авангарда затруднен и тем, что многие течения клялись будущим и каждое из них торжественно заверяло, что «старый тип искусства умер». Когда такое уверение выражалось энергично, оно порождало доверие к себе, заставляло выделять новое направление как принципиально новое. Уже импрессионисты говорили, что открыли дорогу новому искусству. Название группы экспрессионистов «Мост» надо понимать символически — мост в будущее. Известное явление рубежа веков — группа «Наби» пророчествовала будущим («на-би» с древних языков переводилось как «пророки»); символизм, модерн, Ар нуво (новое искусство) называли себя самым современным искусством, футуристы просто объявили себя глашатаями завтрашнего дня.
Представление о «радикальности» какого-нибудь раннего «изма» происходило из постоянного его «примеривания» к настоящему моменту. Долгое время кубизм воспринимался как самый кардинальный переворот в художественном мышлении, все будто бы меркло в сравнении с ним. Однако рядом с П. Пикассо работал А. Руссо, который сказал, что пишет картины в «самом современном стиле», и оценил «Авиньонских девиц» как произве дение в «египетском стиле», т. е. как произведение традиционное. В 1908 г. его суждение звучало более чем странно, теперь же, после опытов сюрреализма, поп-арта, гиперреализма и наивистов, оно оказывается «объективнее».
Лишь поняв, что такое авангардизм в целом, можно найти и примерную дату его рождения. Примерную, приблизительную, ибо начинался он спорадически, несистемно. Потому и бессмысленно привязывать его конкретно к определенному «изму», к одному году, к определенному имени.
Есть несколько традиционных критических представлений об авангардизме, которые, быть может, вполне удовлетворительны при первом и беглом знакомстве с рассматриваемым явлением, но на самом деле резко отдаляют от верного понимания сущности его природы. Это вопрос о художественной форме, которая гипнотизирует своей необычностью, бросается в глаза. Критически авангар-
13

turchin-5.jpg
Рис. 4. M. Д ю ш а н. Велосипедное колесо. 1913—1914

дизм нередко называют формализмом, а апологетически — школой форм. В том и в другом случае авангардизм предстает бездуховной системой, накапливающей опыт пересоздания форм — опыт, который будто бы можно еще для чего-то использовать, например для дизайна. Но главное, авангардизм никогда особенно не интересовался проблемой чистого формотворчества. И удивительные мутации форм, которые мы наблюдаем,— лишь вторичное следствие более глубоких и более существенных процессов.
Оценка авангарда как направления «формалистического» явлению нашего времени не подходит. Если бы его, скажем, удалось' погрузить в прошлое столетие, то там бы он действительно стал формалистической экзотикой. В XX же веке он последовательно выступает против концепции «чистого искусства», против теории автономных художественных ценностей, против идей «искусства для искусства». Каждое произведение авангардистов является отпечатком неких идей, оттиснутых в форме только для
14
памяти. Форма должна быть информативна; согласно концепции авангардизма. Информация же должна быть не о себе самой, а о чем-то ином, более существенном.
Для авангарда характерна тенденция вытеснения «традиционных» средств и материалов изобразительного искусства, ибо они символизируют функцию создания именно искусства. История внедрения в произведение «новых» элементов, не обремененных эстетическими ассоциациями, начинается, как правило, с незаписанного куска холста и использования коллажа. Поп-арт прямо рекомендует «разрыв с условностью живописной плоскости» и использование трехмерности, выход в окружающее пространство и связь с реальным окружением, замену традиционных техник искусства индустриальной техникой и материалами . «Уже давно материалы перестали быть предметом спора и искусства. В настоящее время художник справедливо полагает, что может создавать работу из чего угодно. Для зрителей художественные материалы важны, так как их присутствие, согласно традиции, отмечало место эстетической реакции. Художественные материалы определяли для зрителя местонахождение произведения. Искусство редко зависит от своих материалов. Можно даже подозревать, что настоящие картины, написанные масляными красками, не обеспечивают эстетического впечатления»,— пишут Эми Голдин и Роберт Кушнер.
Авангардист склонен изменять традиционные тип и форму произведения, придавая им необычный вид и тем самым вытесняя «эстетическое». Происходит как бы широкий процесс «дематериализации» традиционных предметных основ искусства, идут поиски «свободы материала». Первое впечатление при встрече с объектом авангардистского творчества — «все не так». Причем если момент «дематериализации» все же нестабилен для всей истории авангардизма и является только символом освобождения от «традиционного», то признак сознательного «переворачивания» традиционного представления является постоянным. Формула «если так еще никогда не делалось, то это необходимо сделать» определила возникновение многих произведений авангарда. Художники обычно рисовали обнаженное женское тело, полагает И. Клейн, теперь можно попробовать рисовать обнаженным женским телом; художник обычно находился рядом со своим произведением, считает Ж. Сигал, теперь он может разме щаться внутри него; произведение всегда было чем-то постоянным, думает Ж. Тенгели, теперь оно будет меняться на глазах у зрителя.
Можно полагать, что история авангардизма, в известной степени, представляет собой серию символических попыток создания «неискусства». Нередко авангардистские акции, звучавшие как эпатаж публики, оправдывались тем, что они вроде бы нарушают «условности», которыми опутано традиционное искусство. Но, разрушая одни условности, авангардисты создают другие и среди них, быть может, самую важную — обязанность
15
договориться о том, что, собственно, является произведением авангардистского искусства. Ведь если договор такой может состояться, то «произведением» допустимо объявить и «чистку картошки», и груду мусора, и отпечаток человеческого тела в гипсе. Что, заметим, и делается.
Авангардизм принципиально отвергает постановку проблемы качества применительно к произведению и в плане традиционного оперирования этим понятием представляется явлением бескачественным, точнее — внекачественным. Этот факт удивлял и даже как-то расстраивал некоторых представителей самого авангарда. Вставал схоластический вопрос: как отличить «хорошее» произведение от «плохого»? Где грань, за которой появляется собственно произведение? Ведь ясно, что разбрызгать краску под звуки музыки может любой. Возглас «И я так могу!» звучал одно время чуть ли не как упрек творцам авангарда. Авангардизм, сняв проблему качества, сделал свою деятельность открытой для всех. Авангардисты утверждают «творчество каждого и для каждого». Поэтому теоретики указывают, что профессиональная замкнутость ничего не значит, и декларируют подлинную «демократичность» своего творчества.
Итак, проблемы качества как качества исполнения и совершенства художественного образа в авангардизме как таковом нет или, вернее, почти нет. В какой-то степени она все же сохраняется, так как в авангардизме, при всем его стремлении превратиться в «неискусство», традиции собственно искусства еще остаются. В ранние свои годы авангардизм пытался изменить искусство, распыляя и гипертрофируя его отдельные элементы. В последующие десятилетия он стремился создать неискусство, похожее на искусство. Наконец, в неоавангардизме возникают вполне самостоятельные объекты, не имеющие уже никакого привкуса «художественности».
Но если нет проблемы качества как оценки «художественного», то невольно встает вопрос: как можно воспринимать практику авангардизма в целом? Возможны, видимо, два критерия при его оценке. Первый: оценка качества «идей», предлагаемых для реализации. Если «идея» перспективна для собственного развития авангардизма, она и качественна, и эксплуатируется достаточно долго. Второй: возможность определить масштаб деятельности определенного мастера по степени ее универсальности, в зависимости от того, в каких областях творческой деятельности выразил себя художник.
Художники, группировавшиеся вокруг какого-либо направления, многогранностью своей деятельности как бы придавали ему широту исторического воплощения. Но часто забывается, что определенный «изм», опирающийся на существо авангардистского метода, имел тенденцию к экспансии во все виды художественной деятельности. Многие «измы» проявились в поэзии, музыке, театре, живописи и скульптуре, в кино, драматургии, прозе. И футуризм, и экспрессионизм, и сюрреализм, и абстрактное
16
искусство имели широкие выходы в архитектуру. Необходимо авангардизм изучать во всей его полноте, ибо трудно определить его специфику, занимаясь только одним видом искусства.
Характерно, что в авангардизме нет стилей, ибо нет и понятия формы.
Навсегда останется неясным вопрос: что более характерно для сюрреализма — полуабстрактные знаки Т. Миро или иллюзионистические опусы С. Дали? Ни один «изм» авангарда, ни одна его более или менее представительная выставка не выглядят стилистически цельно.
Насколько для авангарда безразлична идея шлифовки формы ради нее самой, настолько же он, по сути, далек от элитарных концепций. Авангард попадал временами в элитарные ситуации, но в нем самом зрело желание массовости, тотальности, всеобщности. Он не хотел сторониться общества, напротив, тянулся к нему, мечтая его как-то переделать или, по крайней мере, в чем-то переубедить. Характерно, что в своих теоретических декларациях авангардисты говорили обычно «Мы», имея в виду не свою многочисленность, а истинную связь «Я и общество».
Массовое искусство стремится создать «модель культуры», ориентированную на стандартные, потребительские взгляды, больше обращенную в сторону инстинкта, нежели интеллекта. Авангард же сторонился всего, принявшего характер «нормы», всего ординарного, хотя массовая культура как некий индустриальный фольклор XX столетия впитывается иконографией авангарда на условиях «низовой» культуры (без труда прочитываем образы массового искусства: китч, мифология секса, агрессия рекламы, влияние телевидения и т. п.). Но из-за этого авангардизм, конечно, не приобретает и не может приобрести контуры массового искусства.
Главный рычаг авангарда — концентрация идей. Поиск философичности авангарда не случаен и симптоматичен. Бросающаяся в глаза теоретичность авангардизма зовет к этому. Нет сомнения, что есть в нем своя философия деятельности. А. Бретон угадал многое, когда сказал, что сюрреализм является не искусством, а методом познания. Стоит только добавить, что авангардисты, как правило, недовольные «профессиональной» философией, стремятся к созданию некой «нефилософии», которая была бы сродни их «неискусству». Дж. Косут комментирует: «В век, когда традиционная философия нереальна в силу ее притворства, способность искусства существовать будет зависеть не только от неисполнения службы, которая легко выполняется китчкультурой и технологией, но, скорее, оно будет оставаться жизнеспособным благодаря непринятию на себя философской сущности. В настоящий период после философии и религии искусство, возможно, есть единственная попытка, которая выполняет то, что в другие века называли "духовной способностью человека"». Авангард стремится породить «неискусство» и поставить его на место философии. Деятельность художников хотя и философична, но создает
17
(точнее, стремится создать) нечто особое, включащее и проблемы отвлеченного мышления, мир концентрации идей и, косвенно, представление о бытии.
Авангард часто погружается в сферу техники, социальных доктрин и психологии. Ему близки концепции, оперирующие именами Эйнштейна, Планка, напоминающие о новых скоростях, об изменениях в физике восприятия и мышления, о делении атома и полетах в космос. Есть вопрос, является ли авангардизм

turchin-6.jpg
Рис. 5. В. К а н я и н с к и и. Маленькая мечта в красном. 1925

апологетом или критиком всех этих новшеств нашего времени, на который нельзя получить адекватного ответа. Действительно, искусство XX в. встретило технологический бум с противоречивыми чувствами: с одной стороны, восхищение и любовь, а с другой стороны, отвращение и страх. Сторонниками объяснения сущности авангарда через культ техники и науки отмечается, что «традиционное» искусство словно не выдержало изменения в структуре современного мира, не «сдало экзамен» и потому обречено на вымирание, в то время как авангардизм «соответству-
18 ;
ет» духу эпохи. Американский социолог У. Дракер замечает, что «викторианская эпоха еще не кончилась», что традиционный уклад, доставшийся в наследство от прошлого столетия, довлеет над человеком и значит больше, чем использование открытий в области химии, генетики, физики, полеты в космос. И хотя согласиться с ним трудно, все же не следует полагать, что свершилось полное «изменение повседневного пространства, превращенного в ландшафт техники», и забывать об элементах традиционных, вплавленных в структуру современной картины мира.
Безусловно, арсенал средств и образов в их. творчестве изменяется (новые краски, новые материалы, новые сюжеты), но сугубо подсобно, несамостоятельно. Если же авангардист нарочито использует эффект, определенный развитием техники и науки, то, право, это происходит не чаще, чем когда он окрашивает воду в реках, пересаживает деревья, заворачивает скалы в холсты, играет с человеческим телом.
История авангарда есть проявление его метода, то сужающего, то расширяющего свой диапазон, становящегося чище или сложнее. И потому стоило бы судить не о судьбе направлений и школ, а о судьбе метода.
В своей практике авангард стремится быть чем угодно, но только не искусством. Он мечтает о системе идей; ему грезится чистый интеллект, наслаждающийся своим бытием; ему хочется встать между искусством и жизнью, не будучи ни тем ни другим. Поэтому, анализируя метод авангардизма, следует исходить из положения, что существует авангардистское творчество, а авангардистского искусства (в принципе) нет.
Следует отметить, что, по мнению самих авангардистов, их трагедия заключается в том, что, желая проститься с искусством, они не могут этого сделать; даже добившись в неоавангардизме, в известной степени, отказа от искусства, они занимаются тем, что близко искусству по своей функции. Объект их творчества, лишенный всякого эстетического смысла, всё же воспринимается как художественный объект. Таким образом, у авангардистов, скорее, существует претензия уничтожить стиль, вкус, форму, моду. Это им мало удается. Однако характер их претензии все же может быть проанализирован, несмотря на то что они «скатываются» в исторически сложившуюся сферу искусства.
Интерес авангарда обращен к «чистому» мышлению. Во всех его манифестах звучит постоянная апелляция к сознанию. Сознание, которое им видится, должно, по их представлению, существовать само по себе, его необходимо «вычленить». Поэтому и вся деятельность их — только создание инструмента для подобной операции. Такое «чистое» сознание они стремятся найти в обыденном сознании, что действительно нелегко, а точнее, и невозможно. Сознание воспитано социальной средой, культурой, общественными отношениями, и «чистого» сознания не существует. В поисках «чистого», сознания авангардисты отрицают культуру,
19
провозглашают автономную асоциальность «человека вообще» и т. п. Лозунги «смерть старой культуре» появляются в авангардизме именно по этим причинам. Мэтры авангарда готовы искать и подчеркивать «внекультурные» элементы в общечеловеческой культуре: готовы провозглашать ценность «детского» взгляда на мир, искать сокровища стихийной мысли за пределами общества, к которому принадлежат. Атрибутами их действия можно считать и китч, введение детского рисунка и слова, и бегство к нецивилизованным народам. Авангардистам интересны иные, даже и патологические, состояния ума. Они готовы и здесь что-нибудь перенять. А сам тип мышления авангардистов, конечно, ставит их вне обыденного рассудка. Футуристы, дадаисты, экспрессионисты, сюрреалисты, представители поп-арта всегда подчеркивали и подчеркивают, что их деятельность «не стиль, но образ мышления».
Отказываясь от искусства, они стремятся создавать абстрактные концептуальные фигуры, задавать загадки, провоцировать интеллектуальное соучастие. На протяжении XX в. можно проследить процесс отказа от традиционной изобразительности, от традиционных материалов и техники искусства. Все это было проявлением последовательной тенденции «развеществления» искусства. Авангардисты нарочито забывают о ценности любого элемента в любой художественной структуре. Элемент для них неважен. Он может отсутствовать, чем создаются эффект «выпадения элемента» и перестройка самой структуры. Элемент, наконец, может и сам рассматриваться как произведение. Таким образом, создается постоянная ситуация игры с информативными структурами. Именно такой игрой и должен увлечься тот ум, к которому они апеллируют. Понимая отчасти, что такой ум надо создавать, авангардисты рассматривают свою деятельность как серию акций, направленную на то, чтобы растормошить сознание, дать ему новый опыт восприятия. А так как при этом нет места стереотипам, то выдвигается лозунг погони за вечной новизной. В идеале, никогда, впрочем, не достигнутом, авангард — удар по сознанию без предугадывания последствий. Авангард, стремясь войти в сферу информации, вместе с тем представляет минимум ее. Можно предположить, что «душа» авангардизма — в стремлении дать человеку новый «опыт», расширить границы его мышления, спровоцировать на изменения. Средства воздействия на человека разнообразны. Особенно примечательны его попытки создания «среды», не имеющей аналогий с обычной средой. Начало было положено еще »в стиле модерн, со специфической тенденцией поиска «атмосферы» комнат, театра, сада. «Искусство — это полностью непроизвольное и свободное действие человека в окружающей среде с целью ее трансформации и приведения ее в соответствие с новыми идеями»,— говорилось в программной статье брюссельского журнала «Свободное искусство» (1891).
Следующие этапы — воздействие на все чувства человека, что было высказано в футуризме, дадаизме, сюрреализме и других вплоть, до хэппиненга и психоделики. Программа создателей
20
инвайромента (1967) провозглашает «синтез психологического и физического пространства, соавторство с визитерами среды, активное, динамическое непрерывное изменение среды, которое непохоже на искусство и которое представляет в открытом состоянии игру, ожидающую полную жизни активность и сотрудничество человека-посетителя».
Конструкция среды авангарда должна создаваться особыми средствами, когда сама материя только знак или носитель знака. Это есть попытка воссоздать среду идей. Поэтому для авангардизма визуальное, вербальное, тактильное — только средства, но не цель. Дж. Косут замечает: «Искусство — сила идеи, но не материала». По теории авангардизма, то, что мы видим как объект или сумму объектов, есть только постоянный намек, постоянная аллюзия на нечно другое, реально не существующее. А поиски новой «среды» лишь дают направление стремлений, но не конкретное и абсолютное воплощение.
При довольно большом разнообразии авангардизм как-то предельно «чист» в своих традициях, что обеспечивает ему своего рода конституционную цельность как явление. В своем развитии авангардизм никогда ничего не забывал, стремясь каждый новый трюк или прием использовать максимально и не единожды, если он обрел полинно авангардистскую природу. Потом и в любом своем крупном проявлении авангардизм проглядывается до дна, до истоков. А истоком его, если воедино собрать всю историю его проявления, явится эпоха Ар нуво. Реминисценции эпохи Ар нуво видны на всем протяжении развития авангардизма.
Нет сомнения, что развитие метода и принципиальных идей авангардизма прошло несколько этапов. Нам представляется, что методологически целесообразно выделить три основных: от Ар нуво до дадаизма, от дадаизма до поп-арта и от поп-арта до неоавангардзима современности. Эти три этапа совпадают с тремя большими этапами в развитии общества XX в. Для нас предварительно, без дальнейших уточнений, важно, что деление истории авангарда мотивировано социальным и общественным развитием. Не следует искать буквального совпадения, хотя не может не броситься в глаза, что первый период начинается в годы становления империализма и кончается в период первой мировой войны (в 1916 г. в Цюрихе собралась первая группа дадаистов). Последний период связан с бурей социальных движений, движений молодежи в США и странах Западной Европы, «оттепелью» в СССР в 60-х гг.
Историю авангарда открывает эпоха Ар нуво, складывавшаяся в последние десятилетия прошлого века и включавшая в себя много имен и явлений, будь то модерн, символизм, неоромантизм, постипрессионизм, неоакадемизм и др. Этот период имеет символическую природу. Символичность этого периода следует трактовать широко, вне конкретной соотнесенности с символизмом как течением. Тогда будет понятно, почему искусство Матисса и Руо было воспитано в ателье мистика и визионера Г. Моро, почему
21
«колдовал» П. Пикассо в голубых и розовых мирах, что взял М. Шагал от «Мира искусства», чем вызвана «пророческая» духовность В. Кандинского.
Все течения, получившие название первых «измов», строились на попытке улавливания отдельных граней некоего общего символа. Так, фовизм — живописно-зрелищное бытие иероглифа; кубизм — конструкция знака, экспрессионизм — символ души, футуризм — таинственное банального, метафизическая школа де Ки-рико—иллюстрация ситуации лабиринта, ранняя абстракция — чистое бытие непознаваемого. Само же движение дадаизма — символический жест уничтожения всей символичности. Сам символ не был назван, и затрагивались лишь отдельные его грани. Потому и искусство этого периода представало в форме намека. Неуловимость символа требовала интуитивной и интеллектуальной попытки ее «доискивания». Это нашло свое отражение и во многих манифестах тех лет. Кандинский призывал к «переживанию» тайной души «всех предметов». Экспрессионизм изъяснялся исключительно при помощи образов-символов, порой весьма сложных по своей конструкции.
Сложение иконографии искусства рубежа веков следует рассматривать как попытку моделирования через символ с выделением больших групп — времени, пространства, природы, религиозной метафизики, трансцендентного бытия. Однако подлинным символом времени была музыка, авторитет которой был действительно велик. Музыка как искусство импровизационное, процессуально-бесконечное, пространственное и распредмеченное, «духовно» соответствовала этому периоду в целом. Современники чувствовали это, и стоит взглянуть с этой точки зрения на бытие авангардистского искусства, вспомнить «Музыку» Матисса, музыкальные инструменты кубистов, теорию Кандинского о соответствии музыки и цвета, названия картин П. Синьяка «Адажио» и «Симфония», футуристический опыт создания шумовой музыки, «летающую» скрипку Шагала, определение «орфизма» Р. Делоне, данное Аполлинером,— «живопись абстрактная, обогащенная музыкой». Синтез абстрактного и чувственного, характерный для этого периода, выражался в приоритете «музыки», не вообще музыки, а именно «музыки», понятой символически.
В первый период начались перестройка традиционного типа искусства, пересмотр иерархии жанров, переоценка значения отдельных жанров. Станковая картина меняет свое бытие. Вырастает роль декоративного панна— процесс, идущий от модерна до «Авиньонских девиц» Пикассо и «импровизаций» Кандинского. Начинается увлечение сериями картин, генетически восходящее к «Руанскому собору» Клода Моне. Типы серий были довольно многообразны. Серия как структурно-декоративное единство, где формы триптиха (увлечение которыми начинается в модерне и экспрессионизме) — яркий показатель превращения станковых картин в нестанковые, по своему смыслу, произведения. Другой довольно распространенный тип серии — импровизационный, на-
чало которого идет, несомненно, от Одилона Редона, с его иррадирующими элементами цветных снов, до В. Кандинского, отмечавшего свои композиции просто номерами. Интерес к серийности в практике авангардизма в дальнейшем перерос в проблему «мультиплицируемого» искусства в поп-арте и «тиражного» искусства в неоавангардизме. Серийность как определенная интерпретация пластического образа помогала, по выражению ван Дусбур-га, «эстетическому преобразованию предмета». Таких примеров много: «Бык» Пикассо, «Дерево» и «Собор» Мондриана, рельеф «Обнаженная со спины» Матисса, «Корова» Т. ван Дусбурга; в них художники шли от правдоподобного к схематическому.
Интерпретация одних и тех же образов у Руо, Пикассо, Брака имеет характер серий образов и, в общем-то, тоже ставит под сомнение ценность отдельного изображения. Серийность стала понятием недосягаемости символа, его пространственно-временной отстраненности, где целое и часть спаяны между собой накрепко. Серия — иначе говоря, только погоня за неуловимостью символа, след его духовной траектории, отпечатанной в форме. Стремление к отказу от станкового искусства активно развивалось и при изобретении «скульпто-живописи», «объемного коллажа», фотомонтажа. В авангардизме рождается понятие «художественный объект», которое вытесняет понятия «картина» и «скульптура», «графическая работа». Пример «объекта» — «ready-made» («готовый продукт») дадаистов.
В стремлении создать «художественный объект», но не искусство авангардизм обратился к попыткам стереть грани между всеми искусствами. Он требовал отказа от их специфики и настаивал на их взаимопроницаемости и взаимоуничтожении. У истоков авангардизма стояла «цветомузыка», «скульпто-живопись», «театр людей, шумов и запахов» и т. п. А завершился он фантастическим объектом художника-дадаиста К. Швиттерса, в котором объемные элементы образовывали подобие грота, где звучали музыка и слова. Романтический «совокупный художественный продукт», долженствующий заменить множество искусств на одно Искусство, в авангардизме превращался в Антиискусство.
Авангард складывается в атмосфере 1880—1890-гг., проявляясь не как система, но как один шаг в сторону к ней, порой выраженный не в определенном направлении, не в творчестве одного художника, а буквально в одном произведении. Несколько картин П. Гогена, Ж. Сера, О. Редона, несколько примеров новой архитектуры А. Гауди, В. Орта, Ч. Р. Макинтоша, Э. Гимара, анархистских взглядов декадентов, фрагментов теоретических штудий в области познания искусства (К. Фидлер и др.). Складывается весьма пестрый, да и не связанный первоначально между собой комплекс явлений. Однако они начинали новую эпоху — Ар нуво, которая и стала прародительницей современного авангардизма. Не декадентство, не постимпрессионизм, не неоромантизм, не модерн и символизм начали новое. Как история авангардизма не подлежит деталировке через классификацию отдельных «из-
23
мов», так и начало ее не «упирается» в очередной «изм». Обстановка рождения авангардизма характеризовалась полиморфно-стью решений, которые он, кстати сказать, впитал, и это стало его генетическим наследством, проявившимся впоследствии.
Второй период — от дадаизма.>до поп-арта — стал попыткой принести авангардизм на алтарь искусства. Авангардизм словно захотел превратиться в искусство, заговорить его языком. Не случайно именно в этот период появилась идея перевода живописи старых мастеров на язык авангарда. Стоит вспомнить темы Э. Мане, Рубенса, Веласкеса у Пикассо; темы Милле, Курбе, Сурбарана и итальянских маньеристов у Дали. Кончился период эксперимента, стал складываться язык авангардизма, в какой-то степени адекватный понятию языка старого искусства, но и принципиально другой, не язык форм, конечно, а образов, истолкованных аллегорически-мифологически. Каждое направление 20, 30, 40 и начала 50-х гг. и каждый крупный мэтр давали свою версию такого аллегорического языка. Аллегоризм второго периода авангардизма чувствуется во всем: в медитативной аллегорике Матисса, в поэтической аллегорике Шагала, в гротесковой аллегорике Пикассо, в триумфальной аллегорике Леже, в «параноической» аллегорике Дали.
Характерно, что абстрактное искусство резко отодвигается в сторону от общего хода развития и устремления к фигуративно-образному языку. Сам абстракционизм в этот период «аллегоричен», ибо он саму форму сделал аллегорией на тему чистых форм, а потому стал предельно «формалистичен», потеряв тягу к философствованию, характерную для абстракционизма 1910-х гг. Резко ломается искусство Кандинского, Малевича, Мондриана. Их новый лозунг — внешняя организация форм. В рассматриваемую эпоху аллегоризм абстрактного искусства выразился в двух типах: или «Я компоную» (геометрическая абстракция), или «Я действую» (абстракция действия, ташизм).
Расцвет аллегорического мышления привел к подъему искусства скульптуры, для которой ясность внешней идеи подразумевалась как основа изобразительности (в это время складывается творчество А. Джакометти, Г. Мура, К. Бранкуси, посткубистиче-ской школы, О. Цадкина и др.). Второй период развития авангардизма ясен и в какой-то степени изучен (по основным мастерам). В нем много компромиссного, непоследовательного, хотя язык авангардизма стал как-то чище, определеннее. В этом периоде родилась проблема «первых» и*«вторых» мастеров, стали выделяться «гении» авангардизма (Пикассо, Дали, Шагал, Поллок), жизнь и деятельность которых интерпретировались аллегорически-мифологически.
Значение личного, конечно, стало выше. Моделирование образов шло через художников, больше высказывалось доверия к «Я», что приводило к отказу от универсальных идей. Аллегорический язык этой эпохи был архетипален, но прочитывался индивидуаль-
24
но. Поэтому совершенно по-другому возникали группы. Самой представительной была сюрреалистическая группа, сложившаяся к 20-м гг., но представлявшая собой сумму индивидуальностей, а не родственный конгломерат активных натур (как было, например, в кубизме, футуризме и др.)- Бесконечные конфликты между членами этой группы во многом и составляют историю сюрреализма в целом.
Дада, завершившее первый ич открывшее второй период авангарда, и поп-арт, стоявший на рубеже второго и третьего периодов, имеют в его истории принципиальное значение. Они схожи между собой, их типологическая общность определялась самой исторической функцией — систематическим разрушением предшествующей модели авангардизма, очищением метода от сковывающей его стилистики, предоставлением возможности создать новый тип авангардизма. 3fn направления занимали промежуточные места между большими этапами авангардизма и при этом, в известной степени, конечно, были самостоятельны.
Известное сходство между дадаизмом и поп-артом сказывается в их принципиальном, глубоком эклектизме, если так можно выразиться. Собирая все более или менее живое (с точки зрения авангардизма) из предшествующей практики, они как бы представляли собой «энциклопедии авангардизма» за предшествующий период. Р. Гюльзенбек писал в 1920 г.: «Совместная работа художников в «Кабаре Вольтер» заключалась в том, что они сосредоточили в своих руках последнее развитие артистических способностей авангардизма». Тут были опыты экспрессионизма, кубизма, футуризма, абстрактного искусства. Но все эти элементы прошлых «измов» были переиначены уже по-своему. Поп-арт вобрал в себя из предыдущего периода развития авангардизма элементы абстрактного экспрессионизма, адаптировал идею «увеличения фрагмента» Ф. Леже, заимствовал методу репрезентации сюрреализма, опыт американского посткубизма. Среди других общих черт дадаизма и поп-арта можно отметить и то, что для них характерна жестикуляция «называния» явления — или ради его отрицания, или ради его утверждения. В их «эстетике» связаны «факт» и «действие». Развитие дадаизма и поп-арта не было кратким. Около 10 лет развивались и то и другое направления. После их завершения менялась структура авангардизма, а точнее, система его ценностей и основных представлений. Процесс этот был затяжным, и насколько долог он был, настолько долго и «срабатывали» эти направления.
Однако порой "значение сходства дадаизма и поп-арта слишком преувеличивается и утрируется, в результате чего получается, что поп-арт лишь версия дадаизма, его эпигон. Вместе с тем различие этих направлений наблюдается в главном — в их отношении к действительности.
Дада говорило всем «Нет!», поп-арт говорил «Да!». Дадаизм стремился к отрицанию всего, уверяя, что лишь выявляет кризисную ситуацию самого общества, поправшего в первой мировой
25
войне все ценности гуманизма. А потому дада проповедовало «тотальный нигилизм». Р. Гюльзенбек писал: «Дада — это сборный пункт абстрактной энергии, постоянное «анти». Функция деятельности дадаизма — довести до полного распада то, что они видели в процессе распада — искусство, этику, религию, политику, профессиональную деятельность и т. п. Дада поэтому и представляет постоянный скандал, уничтожение логики.
Поп-арт, который Гюльзенбек назвал «незаконным наследни-

turchin-7.jpg
Рис. 6. П. Б л ей к. Бо Диддлей. 1963

26
ком дада», отличался от дадаизма каким-то сразу чувствующимся вкусом удовлетворенности окружающим миром. Критик Дж. Раб-ловски замечает, что лидеру поп-арта Э. Уорхолу «нравится наш мир, он принимает его как есть». М. Козлоф называет Уорхола «великим соглашателем и одобрителем».
Таким образом, отмечая сходные черты дадаизма и поп-арта, не следует забывать об их принципиальном различии в восприятии мира, различии, порожденном как внешними (по отношению к системе авангардизма) условиями, так и внутренними моментами. Поп-арт стоял по отношению к дада на более высоком уровне развития, имел значительную предысторию, ставил перед собой специфические задачи: формирование нового языка, адаптацию новых понятийных и визуальных стереотипов, тиражируемых средствами массовой информации, изучение вопроса функционирования своей продукции и т.п.
Авангард, заметим, не был удовлетворен поп-артом, который воспринимался как стиль «переходный» (Р. Гамильтон). В середине 60-х гг. настает время перемен, время пост-поп-арта. Оно открывает какие-то новые глубокие сдвиги внутри авангардизма, сдвиги, пугающие даже его апологетов. Г. Рид, увидев образцы нового искусства, смог сказать об упадке и конце культуры. Но в авангардизме мысль о «конце культуры» была основной с самого его начала. Правда, отрицание культуры принимало постоянно все новые и новые формы. Третий период развития авангарда — неоавангард.
Если попытаться определить этот период в целом, его стоило бы назвать периодом концептуальным, и не потому только, что одно из авторитетных течений внутри него избрало уже себе это имя. Кончились философская символика и дадактическая аллего-рика. Художники занимаются только чисто интеллектуальной интерпретацией.
Неоавангард заканчивал свой путь медленно, растянуто, повторяясь. В нем есть какое-то ощущение «усталости», но одновременно и систематичности. Он шел к самоликвидации, повторяя то, что было до него. У неоавангардизма появляются свои дада и поп-арт.
Определяя социальное лицо авангардизма, приходится учитывать несколько важнейших факторов. Авангардизм самоисчерпывается на каждом этапе своего существования, но не стоит принимать каждую его мутацию за «смерть» — уж слишком часто тогда он «оживает». Действительно, он переживает кризисы, и кризисы мощные, сотрясающие его до основ, но питательная среда его — мистифицированные отношения — существуют, а посему и авангардизм продолжает жить.
Авангард в рамках современной культуры существует как довольно автономная система, являясь определенной идеологической силой, призванной будто бы заменить формы художественной, философской, научной деятельности в познании мира. Но, связанные с судьбой людей, его создающих, их симпатиями
27
и их общественными пристрастиями, он приобретает разную политическую окраску. Временами авангардисты кичатся своей аполитичностью, иронически улыбаясь по поводу «ангажированных» художников. Однако они и сами все время увлекаются стихией политических страстей и более того—участвуют в их создании.
Авангардизм политически неустойчив: он легко клонится «вправо» и «влево», хотя от себя заметим, что вкус «леваческого радикализма» ему как-то присущ больше (из этого еще никак нельзя сделать вывод о революционности авангарда). Цвет бунтарства в нем проявлялся не раз. Уже в эпоху Ар нуво авангардизм соединился с анархизмом, проповедуя свою революцию, без бомб и террора,— революцию в умах. Традиция такого анархизма, окрашенного влияниями эстетического утопизма и лишенного четкой социальной программы, прослеживается во взглядах экспрессионистов, кубистов, футуристов, дадаистов, сюрреалистов. Они были высказаны и многими представителями неоавангарда.
Отмечая влияние анархизма, скорее, приходится констатировать, что он представляет всегда только некий климат, в котором складывается новое движение или оформляется творческий путь отдельного художника. Если очередной «изм» прожил довольно краткую жизнь, то обычно он оставался политически «безвкусным», эклектически аморфным, социально неуловимым (например, фовизм). Однако если такое течение развивалось, то оно вскоре приобретало весьма пеструю политическую окраску. Анархизм — типологически общее в «авангарде», а конкретная политическая ориентация — случай индивидуальный. Политические симпатии в кругу авангардистов неустойчивы, часто причудливо перемешаны. Американские поп-артисты то ненавидят американский строй жизни, принимая участие в антивоенных демонстрациях, то поклоняются ему. Вкусы неоавангардистов окрашены политическими идеями «новых левых».
Существует в авангардизме и группа художников, политически инертных, стремящихся стряхнуть с себя «сор злободневности», претендующих на универсальное мировое решение общественных и художественных задач.
Но не следует забывать, что авангардизм потреблялся и потребляется обществом, которое рассматривает его как специфический продукт, в конечном счете приравненный к товару. Авангардистское искусство, вопреки его желанию, продается и покупается. Товарные и денежные знаки сильно изменяют лицо авангардизма, замедляют темп его развития, приспосабливают его к массовому сознанию. В стихии рынка ничего другого с ним произойти и не может. Причем следует учесть, что рынок создает в какой-то степени и канал, по которому авангардизм растекается в обществе, становясь чем-то ложным и стереотипным. А. Гольдцелер (шеф-куратор Музея современного искусства в Нью-Йорке) воскликнул как-то, что теперь в каждой (почти каждой) амери-
28
канской семье висит репродукция какой-нибудь картины абстракциониста, но изменила ли она мировоззрение семьи хоть немного или стала таким же «престижным символом», как дом, машина или телевизор? Вопрос справедливый.
Авангард, действительно, вызывает много вопросов.


У ИСТОКОВ. СТИЛЬ МОДЕРН
В 90-х гг. XIX в. в Европе стал складываться новый стиль—модерн. Определилась программа нового искусства. Его идеолог А. Ван де Вельде писал в 1894 г.: «...художники, слывшие до сих пор «декадентами», превратились в борцов, которые кинулись в поток новой, многообещающей религии».
Стиль модерн рождался в атмосфере глубокой неудовлетворенности существующим искусством. Романтизм, некогда обещавший так много, остался лишь прекрасной эстетической утопией: на самом деле из грандиозных проектов создания искусства будущего, о чем так страстно говорили его теоретики, мало что воплотилось в жизнь. Постепенное осознание этого факта вело к кризису романтических идей, ставшему особенно заметным в середине века. Художникам открывались иные горизонты: и реализм, и натурализм, и импрессионизм, бурно развивающиеся в изобразительном искусстве и литературе, привлекли внимание наиболее одаренных мастеров. Однако по-прежнему хаос господствовал в архитектуре, глубокий упадок наблюдался в области прикладных искусств, да и синтез искусств оставался проблематичным. Чувство неблагополучия не покидало многих, и не случайно «Ревю женераль де л'Аршитектюр» в 1868 г. задался вопросом: «Как вывести наши искусства из той трясины, в которую они погружаются все глубже и глубже?»
Позитивистской эстетике, принявшей как должное и реализм и эклектику, на этот вопрос было трудно найти ответ. Только умы, обуреваемые чувством «исторического», хотели нового. Тут вспоминаются пророческие мысли Г. Земпера, Э. Ж. Виолле ле Дюка, Д. Рескина, У. Морриса, Э. Фромантена, Р. Вагнер, авторитет которого был достаточно силен, напоминал, что еще не все потеряно, и мечта об универсальном синтезе искусства может осуществиться в будущем.
В таком «духовном» климате и рождался модерн — стиль, который словно был призван осуществить то, что обещал романтизм; и он действительно активно проявил себя в областях, которые остались романтизму недоступны: в архитектуре, в синтезе искусств, в обновлении декоративно-прикладных ремесел. Казалось, задача будущего искусства проста: соединить эстетические программы с практическими завоеваниями промышленного
29
столетия. Однако удивительно сложной стала реализация такой задачи, да и возможность ее решения часто ставилась под сомнение.
Модерн — особый тип искусства, поставивший своей целью перевернуть сложившуюся еще со времен Возрождения традицию европейского искусства. По мысли многих ведущих теоретиков стиля модерн, Ренессанс и последующие этапы искусства были ошибкой, после чего художественная культура пошла по «ложному» пути. Они декларативно объявляли «смерть» такого искусства и культуры, призывали начать все сначала, говоря о собственном «Ренессансе», который должен был заменить старый, «ложный» Ренессанс. Позиция их, вызывающая порой лишь ироническую улыбку, становится понятнее, если вспомнить, что они были свидетелями и неоренессанса, и необарокко, и неоклассицизма, и «второго» рококо. Говорилось, что эпоха Возрождения породила манию стилизаторства, которая погубила или могла погубить прошлый век. Следовательно, предполагался поиск более «органичного» развития искусства, который бы игнорировал реальный исторический процесс. Для осуществления этого была необходима громадная концентрация идей и творческих сил.
По сложившейся традиции модерн часто рассматривают или слишком формально как систему орнаментации, или слишком «философично» как проекцию на искусство идей А. Бергсона, 3. Фрейда, Ф. Ницще, Т. Липпса, русского «философского Ренессанса». И то и другое неверно. Модерн не сводится к декора-тивизму или к ряду тенденциозно отобранных имен мыслителей. Его своеобразие заключалось в том, что он сам был или хотел быть «художественной философией», выраженной несколько запутанным языком символизма. Краткая эпоха модерна богата теоретическими манифестами, призывавшими к «тотальному обновлению искусств». Произведения модерна обладали богатым смысловым фоном, неким «семантическим» дном, где форма лишь указывала на него. Поэтому модерн — система «говорящих» форм; и каждый арабеск, обрамленная плоскость, красочное пятно — только буква в гигантском словаре. Невольно хочется задать вопрос: что же все-таки в таком случае хотел сказать модерн? Забегая вперед, можно предположить, что модерн проектировал воспитание особого типа человека, которого в социальной природе тех дней не существовало и, как мы понимает теперь, существовать и не могло. Из этого факта вытекает вся суть модерна с его программностью и противоречиями, «странностями» и утопичностью.
Модерн предложил грандиозную «перестройку» искусства. Однако многое оказалось нереализованным, и самое существенное то, что стиль этот просуществовал недолго, всего около 10— 15 лет. Противоречия, вызванные объективными причинами развития общества, преодолеть которые мечтал новый стиль, привели его к скорой гибели. Эти противоречия, неразрешимые сами по себе, усиливались к концу века, а помноженные на эстетику,
30
приводили к тому, что все попытки их примирения оказывались ложными, нерезультативными.
Поэтому модерн остался в истории искусств серией уникальных образцов, имеющих, как правило, парадоксальный характер. «...Новое искусство с самого начала было претенциозным и самовлюбленным. Оно неминуемо вело к разного рода преувеличениям, несообразностям и экстравагантности, которые спустя более 30 лет вызывают представление о карнавале, о разгуле индивидуализма»,— писал X. К. ван де Велде.
Противоречивая стихия модерна коснулась всего: и характера его исторического развития, и структуры художественной формы. Пожалуй, трудно описать и проанализировать все противоречия, но выделить главные, определяющие можно. Иррационализм и разумность, интуитивизм и научный расчет, восхищение техникой и боязнь «машинизации», орнаментальность и функциональность, утонченность и простота причудливо переплетаются, образуя чрезвычайно своеобразный сплав. К этой характеристике следует лишь добавить, что модерн встретился с противоречием художественного — антихудожественного, а это часто ставило под сомнение его значение для истории искусства. Та постоянная противоречивость, которую мы видим, не является, конечно, экстраординарным феноменом для истории искусств, ибо все стили были и сложны и противоречивы, но так как развитие модерна было довольно кратким, то все эти противоречия оказались сплюснуты, сжаты. Поэтому в модерне не было эволюции, хотя обычно разрешение противоречий приводит диалектику развития в движение стиля.
Для мастеров модерна характерно двойственное отношение к действительности: принимать или не принимать. В эпоху разочарования плодами прогресса эстетический критерий воспринимается подобно историческим метаморфозам.
Однако концепция «искусства для искусства» не выглядит в конце века сколько-нибудь убедительной: искусство должно превратиться в силу, способную реформировать общество. Подмена подлинных социальных преобразований «революцией в сознании» — идея, рождение которой датируется эпохой модерна; но временами она оживает и до сих пор. Эстетический утопизм, порой довольно наивный, окрашивает любое появление нового стиля. Этот утопизм, сталкиваясь с жесткой и разочаровывающей действительностью, приводил к трагическим коллизиям многих художников и теоретиков.
В разных городах Европы, независимо друг от друга, возникали очаги нового искусства: в Глазго и Барселоне, Брюсселе и Париже, Вене и Санкт-Петербурге. Все они были по-своему оригинальны, опирались на богатые национальные традиции, но быстро устанавливающиеся контакты вскоре показали их принципиальное родство. Специализированные журналы (их было около 100), поездки художников и архитекторов, международные выставки способствовали складыванию спорадически зарождаю-
31
щихся явлений в одну художественную систему. Подобная интернационализация стиля, связанная с космополитическим характером культуры рубежа XIX — XX вв., предполагалась и при зарождении модерна. В истоках своих он опирался на традиции, имеющие общенациональное значение. Да и сама ситуация, вызвавшая его одновременное появление в столь удаленных друг от друга точках Европы, была рождена общей социальной и духовной ситуаций конца века.
Стиль модерн развивался в тех странах Европы, которые начиная с эпохи романтизма были втянуты в общенациональный художественный процесс. По-разному выглядели экономическая и социальная структуры этих стран. Существовали страны с прочными традициями буржуазного общества (например, Англия); некоторые государства относительно недавно стали на путь капиталистического развития (например, Бельгия); были, наконец, страны, скорее «страдавшие» от неполного развития капиталистических отношений (Россия, Испания, Италия). Такая пестрота социальных структур накладывала, безусловно, своеобразный отпечаток на модерн в каждой стране, но не определяла непосредственно его возникновение.
Казалось бы, логично видеть зависимость формирования модерна от степени развития общества. Бельгия, например, культура которой в это время счастливо ассимилировала художественные импульсы, идущие из Франции и Англии, может показаться «классическим» эталоном в этом отношении. Действительно, экономика этой страны переживает расцвет, совпадающий с развитием модерна. Достаточно вспомнить образы «городов-спрутов» у Э. Верхарна, выразившие такое соответствие. В Брюсселе функционирует модернистское общество «XX», строятся здания в новом вкусе по проектам X. К- ван-де Велде, В. Орта, П. Анкара. Но, с другой стороны, Лондон конца века, за исключением лишь О. Бердсли и Ф. Бренгвина, в художественном отношении мало интересен. Только в Глазго формируется новая школа во главе с Ч. Р. Макинтошем. Испания, крайне отсталая, предлагает творчество А. Гауди — признанного пионера стиля модерн. Таким образом, видно, что социально-экономическая детерминированность модерна нуждается в уточнениях. Ситуация в одной стране не может быть «образцом» для других. Оказывается, что модерн, как в свое время романтизм, возникает в странах, которых лишь коснулся дух обновления, но где перемены, а порой всего лишь мечта о них не обязательно были столь уж радикальны и заметны.
Первый и основной период модерна, о котором преимущественно и идет речь, может быть назван «докоммерческой» стадией, а последующая — «коммерческой». Дело в том, что художественный рынок, современная индустриальная техника способствовали широкому распространению стиля, одевая в его орнаменты предметы широкого потребления. В своем коммерческом виде он существовал долго, вплоть до 20-х гг., но это была уже постепенно деградирующая стадия.
32
Самое живое, что было в модерне, создано в 1890 — начале 1900 г. Потом, испытывая постоянные кризисы, он не столько эволюционировал, сколько внутренне преображался, изменяя самому сабе. Наиболее активные приверженцы направления перерастали его, развивая новые поиски... Такое положение вещей еще бо/ше усложняло и без того весьма запутанный комплекс форм и образов, сложившийся" в' конце прошлого века.
История модерна — история в какой-то степени его кризисов, начавшихся с первых же его шагов. По словам ван де Велде, «это искусство, рожденное с убеждением в том, что оно в самом себе несет зародыш конца». Первые произведения модерна чреваты своеобразной кризисностью стиля.
У истоков модерна видна неразрешенность отношений «массового» и «уникального», «ремесленного» и «фабричного», «конструкции» и «декора». Такое положение придавало ему своеобразную окраску, определяло интенсивный творческий поиск, требовало социального и эстетического анализа. Но втягивание модерна в товарное функционирование, в сферу индустриального производства создавало эффект преодоленное™ противоречий: стал побеждать элемент «массового», «фабричного», «конструктивного». Товарный фетишизм уничтожал модерн, а точнее говоря, уничтожал модерн первой генерации. В конечном итоге интерес к конструкции, критика декоративизма создавали благоприятные предпосылки для обновления искусства. На исходе модерна зрели протофункционалистские тенденции, рождались новые художественные системы, предваряющие искусство XX в.
Выход из противоречий модерна стал началом нового искусства. Осознавая и преодолевая кризис, модерн погибал. Он пытался разрешить противоречия искусства XIX в. , исходя из тенденций самого XIX в. В этой отчаянной попытке накануне XX в. есть «вздох умирающего ^столетия». Однако модерн сумел «модернизироваться».
Модерн критически относился к достижениям общества в области культуры и искусства. Примерами недавнего прошлого в искусстве были позитивизм в эстетике и эклектика как тип искусства и как принцип художественного мышления. К этим примерам добавляли и реализм, приравнявшийся чуть ли не к позитивизму в изобразительном искусстве. Импрессионизм критиковался за наивный эмпиризм в отображении действительности. Поэтому модерн «преодолевал» позитивизм, эклектику, реализм и импрессионизм, хотя, в сущности, его борьба была шире, будучи наиболее плодотворной в отрицании неоакадемизма, стилизаторства, натурализма.
Вместе с новой цивилизацией представители стиля модерн мечтали пересоздать мир искусства. Однако они часто приходили к ретроспективизму и утопизму как неизжитому наследию романтизма. Типична для модерна ставка на восстановление очагов ремесленного производства, культ ручного труда. Однако мастера модерна были ровесниками постройки первых станций метрополи-
-1810
тена, широкого использования электрического освещения, появления на улицах автомобиля, а в небе—аэроплана. Они широко пользовались телеграфом и фотографией. Промышленность использовала великие открытия ученых-химиков.
Все это было воспринято представителями модерна символически как знаки грядущего нового мира. Приметы нового оставались для художников только «орнаментами» эпохи. Не случайно, чтобы сделать их более «привычными», они обильно декорировались, начиная с оформления входа в метро («стиль Гимара» в Париже) и кончая станками на заводах.
И все же представители модерна, пусть и не полно, поняли, что жизнь полна новых возможностей: социальных, научных, технических, художественных. Грезились новые миры, где человек творил бы свободно. «Весь процесс исторического развития говорит о том, что будущее общество станет совершенно отличным от нашего. Кстати, на это указывают со всей определенностью назревающие симптомы. И эти выводы я отношу прежде всего к искусству. Искусство станет указателем перехода к этому новому обществу»,— писал архитектор X. П. Берлаге в начале XX в. И далее продолжал: «В наше время появляется такое недовольство общественным устройством общества, современным образом жизни, что повсеместно делаются попытки добиться улучшения». Однако характерно, что антисоциальность некоторых представителей модерна, направленная только против сегодняшнего дня, оставалась, конечно, мечтой о будущем, и тут они подлинные дети своего времени, своей среды. Модерн — болезнь духа, томление по будущему, будущему специфическому, утопичному, будущему «лучшего способа жить», где общество было бы очищено от присущих ему противоречий.
Модерн хотел бы показать мир таким, как, если бы современное общество пошло по пути социального усовершенствования; но так как через искусство общество переделать нельзя, то оно отвергло модерн «как модель будущего», лишь частично использовав то, что было актуально.
Пестрота политических симпатий, где переплетались анархистские, социалистические и утопические воззрения, появилась не случайно. Почитание Парижской коммуны, интерес к политической экономии, разного рода демократическим программам, различным формам народного образования и просвещения — все это было типично для многих представителей искусства модерн. Однако на этот комплекс политических идей причудливо наслаивались и проповеди Л. Толстого, и позднеромантические теории А. Шопенгауэра и С. Кьеркегора, и концепции буддизма. Наконец, нельзя забывать о том, что мечтая об искусстве для широких слоев общества, художники модерна все же обычно попадали под власть меценатов и аристократических покровителей. Лучшее в модерне было все же освещено идеями высокой нравственной сущности искусства. Ар нуво, «Социальное искусство», «Искусство для всех» рассматривались как близкие друг
34
другу. «Искусство нужно создавать для народа. И потому должно отвергать все, что предназначено только для кого-нибудь одного»,— писал ван де Велде, развивая мысли Д. Рескина и У. Морриса. Индивидуализму противопоставлялась идея коллективного предназначения искусства и коллективного творчества. Мечта о содружестве художников, работающих сообща, вообще достаточно типичная для прошлого века, для представителей модерна становилась программой.
Специфичность модерна ярко раскрывается на примере двух вопросов: отношения к машинному производству и отношения к культурной традиции. Раньше главным вопросом в развитии искусства была проблема отношения к природе, инспирированная теорией «подражания», пережившая кризис в середине столетия. Теперь выдвинулись другие, ранее «небывалые вопросы», не имевшие традиции решения в прошлом.
Казалось, модерн должен был решить вопрос, который был осознан в предшествующие десятилетия и формулирующийся как отношение искусства и индустрии. Два этих понятия, в сознании человека XIX в. редко сводимые вместе, встретились с неотвратимостью исторической судьбы. Вопрос ставился в мировоззренческом плане: или ожидаемая катастрофа, когда художественное будет вытеснено машинным, или их союз, возможно, в будущем обещающий расцвет искусства. У. Моррис в лекции «Искусство и социализм» (1884) говорил «о чудесных машинах, которые в руках справедливых и разумных людей могли бы служить для облегчения труда и производства благ, или, другими словами, для улучшения жизни человеческого рода». Эти слова, рожденные моррисовским социализмом, дополнялись другими идеями: культивированием ремесленного труда в стиле средневековых ремесленных корпораций. Характерно, что в деятельности движения «Искусство и Ремесло», оказавшего значительное влияние на становление нового искусства, Моррис склонялся к тому, чтобы использовать машины только для первичной обработки сырья. То было «стыдливое» признание машины как факта и в то же время отрицание этого факта ради высшей художественной программы. Примерно на том же уровне, что и Моррис, остановились большинство мастеров модерна.
Ван де Велде писал об «антипатии, которую мы питаем к машине и механической работе». «Интеллектуальный луддизм» эстетиков XIX в. не был преодолен мастерами и теоретиками модерна. Оазисами ремесленного труда были все наиболее известные центры: школа Глазго, Нанси, Дармштадтская художественная колония, Венские художественные мастерские, село Талашкино. Вопрос о включении машины в систему художественного преобразования действительности был решен только как разрешение противоречий модерна. Этот процесс наметился в Германии в 1907 г. с момента образования Немецкого союза труда, т.е. группы промышленников, выступивших в союзе с писателями, художниками, архитекторами ради координации промышленности для поднятия «качества».
35
Параллельно дискуссиям о «машине» и «искусстве» развивались споры о «конструкции» и «декоре». В сущности, то был общий комплекс проблем.
Интерес к конструкции и функционально оправданной форме поставил чрезвычайно остро и вопрос об орнаменте. Согласно законам эклектики орнамент должен быть «символом» внутренней формы, именно поэтому обилие декоративных форм приходилось на важнейшие членения, углы, соприкосновения основных масс и осей. Но что проповедовалось в теории, оказалось невыполненным на практике: орнамент терял свою «символическую» природу, превращаясь в накладную декорацию. Его стали изготавливать машинным способом, и по сути своей он был «имитацией того, что делалось раньше ремесленниками». «Викторианский» период (а можно говорить, что в художественном отношении все страны пережили такой период) привел к тому, что промышленность быстро научилась удовлетворять сентиментальные потребности эпохи. Она штамповала орнаменты из цинка, папье-маше, опилок, отливала лепные украшения, имитировала резьбу и тиснение. Фальшь восторжествовала.
Против этой фальши и выступил модерн. Было решено вернуть орнаменту, вне зависимости от того, ручным или механическим способом он делался, являлся ли уникальным или тиражным, его «символическую» природу. В какой-то степени это удалось, но было и много компромиссного, казавшегося лишь модернизацией эклектики. Зрела оппозиция, и в 1908 г. архитектор А. Лоос написал статью «Орнамент и преступление» (другой вариант названия — «Орнамент или преступление»). Лоос рекламировал полный отказ от орнаментализации, ибо, утверждал он, «чем ниже уровень населения, тем больше орнаментов». Архитектор предлагал искать красоту «в форме». Голос Лооса, мастера венской школы, прозвучал впечатляюще, и о статье не раз вспоминали и последующие поколения. Модерн боролся против «накладной» декорации, ратуя за «органическое единство формы и орнамента». Под орнаментом могла пониматься не только орнаментализация, но и фактурная и ритмическая организация формы.
В период своего образования стиль модерн как некий мощный магнит притягивал к концу века все те реминисценции романтической эпохи, которые, наперекор времени, выплывали из небытия, создавая видимость опоры на традиции. Для культуры XIX в. такие «неофициализированные» традиции имели значение периферийное, развиваясь вне влияния реализма в области изобразительного искусства и'позитивизма в области эстетики. Лишь «вплавленные» в культуру конца века они обрели творческую инициативу. Вряд ли их стоит квалифицировать как «прото-модерн», ибо раньше не существовало для них ни идейной, ни стилистической ориентировки. Тут в прихотливом смешении встречаются формы неоготического возрождения, бидермайер и экзотизм, выросшие из романтического ориентализма. Традиции эти были синтезированы с новыми вкусами неоимпрессионизма, Понт-
36
авенской школы, школы Бейронского монастыря. К ним же приблизилось искусство тех, кто не разделил иллюзии импрессионизма: Г. Моро, П. Пюви де Шаванна, П. Сезанна, О. Редона. Это в итоге дало стиль модерн, для которого характерны комбинирование, сращивание различных тенденций, перекодировка устоявшегося.
Наследуя опыт эклектики, модерн устремился к стилю, но там, где эклектика хотела формальной красоты, модерн требовал красоты духовной. Отрицая путь искусства после Возрождения, модерн ценил особенно неоготические традиции, включавшие в себя и английский прерафаэлизм. В целях обновления искусств модерн предложил свою «археологию стиля», так называемую нордическую, включавшую кельтские древности, памятники раннего средневековья и т. п. Это было необходимо для обновления репертуара форм, затертых стилистических клише, имитировавших памятники прошлого. Подключались и «фольклорные» формы искусства, овеянные культом национальной мифологии. Плюс к этому — пышный экзотизм. Интерес к Востоку зрел уже в романтизме, но новый этап увлечения пришелся на середину века, когда мода на «китайское» и «японское» дополнила эклектику. Модерн развил эти увлечения, освобождая интерес к Востоку от новой европейской стилизации. Японская ксилография учила духовности линий и гармонии красок. Но не следует забывать, что в экзотизме модерна чувствовались колониалистские вкусы, когда в Бельгии и Голландии вошли в моду образцы яванского искусства, в Англии продолжала развиваться «индийская» готика. Экзотизм был больше характерен для искусства развитых стран, в других странах он заменил увлечение изобразительным фольклором. Однако функции «народного» и «экзотического» совпадали в художественном значении: они имели «нетрадиционный» для новой европейской культуры характер и потому были необходимы для перестройки стилистики искусства.
Есть нити, связывающие модерн и символизм. Между этими явлениями века, несомненно, много родственного, и можно сказать, что по сути своей это были два полюса одного явления, но по сложившейся традиции противопоставленные друг другу терминологически. Модерн и символизм — один тип искусства, и различие между ними кроется только в способе функционирования в обществе (причем функционирования, порой не столько реального, сколько предназначенного, запрограммированного). Модерн стремился активно участвовать в жизни общества, символизм от общества отворачивался. Поэтому модерн проявился в искусствах, широко связанных с общественным потреблением, включая архитектуру, прикладные искусства, плакат; а символизм больше склонялся к камерной поэзии, понятной небольшому кругу посвященных.
Это привело к тому, что под произведениями модерна понимают комплекс пространственных, словно «отягощенных материей» художественных объектов, будь то памятники архитектуры, скуль-
37
птуры, прикладного искусства; а символизм, напротив, искали там, где «материальное» было меньше выражено. Может показаться, что модерн и символизм соотносятся как «форма» и «содержание», ибо иконография модерна символична, а художественные фигуры символизма модернистичны. Но дело не только в этом. Существовали большие пласты художественной деятельности, «неподеленные» между модерном и символизмом: живопись в первую очередь. Действительно, картины Э. Мунка, Ф. Ходлера, мастеров группы «Наби», М. Врубеля, С. Выспяньского являются примером органичного синтеза модерна и символизма, а точнее, свидетельством того, что в сущности своей эти явления адекватны. Подобное совпадение модерна и символизма мы видим в театре.
Наконец, символизм исходил из той же «духовной прародины», что и модерн,— из романтизма, хотя пути их сложения были различны. Если модерн наследовал проектно-утопическое, то символизм — все темное, элитарное, недосказанное. Модерн и символизм прошли крещение в хаосе декадентства (слово «декаданс» было употреблено Т. Готье в предисловии к «Цветам зла» Ш. Бодлера), но выходили из него, устремляясь к системе. Поэтому краткий период декаданса, пришедшийся на 70— 80-е гг. XIX в. , не столько имел позитивное значение для формирования модерна и символизма, сколько был временем отрицания, неким «анти», предъявленным ко всему, что еще ценилось: к позитивизму, эклектике, реализму, неоакадемизму. То был своеобразный «дадаизм XIX столетия». Так как представители модерна и символизма продолжали такую же открытую демонстрацию против того, что называлось несколько условно «буржуазным духом», то «декадентская» окраска, особенно в глазах современников, у них сохранялась. Что это значило, можно понять, обратившись к программе первого номера «Ревю бланш» (1891, октябрь), где следовали призывы к борьбе против традиций, академизма, филистерства, политической коррупции, но борьбы не бомбами (намек на анархизм), а талантом и духом.
Для модерна не существовало авторитета одного избранного вида искусства даже в том идеальном значении, как говорили о музыке романтики, о литературе реалисты, о живописи импрессионисты. Спор о преимуществах искусств, разгоревшийся с эпохи Возрождения, потерял свое значение. Модерн начинался в различных видах искусства и начинался несистематически; его первые шаги можно видеть в керамике П. Гогена, и в картинах Ж. Сера, и в «Данаиде» О. Родена, и в архитектуре А. Гау-ди, и в стенных росписях Дж. Уистлера, и в,эскизах М. Врубеля — произведениях 80-х гг. XIX в.
Уже в 90-е гг. модерн сознательно ориентируется на равноправие всех видов искусства. Для него типична тенденция к «выравниванию» искусств, которая приводит к заметным изменениям типологического характера отдельных видов. Живопись теряла свое «первенствующее» положение, архитектура сохраняла свой престиж; заметно поднялось значение прикладных искусств.
38
Последствия оказались, конечно, различными. Расцвет прикладных искусств может быть оценен положительно, а «упадок» живописи, заметный по сравнению с предыдущими десятилетиями,— отрицательно. Но это видно в общей перспективе исторического суждения; самой природы модерна это касалось мало. Модерн не только «выравнивал» искусства, но и дополнял их новыми видами и жанрами: плакат, первые опыты фотомонтажа. Равенство искусств было необходимо для того, чтобы все они выступили в воплощении высшей пластической идеи — синтеза искусств. Ван де Велде призывал не разделять искусства на «первостепенные» и «второстепенные», а большинство теоретиков считали, что нельзя говорить об искусствах во множественном числе, ведь искусство едино.
Обычно «синтез искусств модерна» противопоставляется распаду связи искусств в середине прошлого века. Можно сомневаться в «художественности» эклектического синтеза искусств (например, здание «Гранд-Опера» в Париже), но отрицать его вряд ли возможно. Модерн расширил сферу синтеза искусств, который в XIX в. сводился до уровня объединения архитектуры, живописи и скульптуры. И дело не только в том, что был добавлен огромный материал, представленный всеми жанрами декоративно-прикладного искусства. Звено это, конечно, было необходимо, однако главное заключалось в том, что модерн специально ориентировал любое свое произведение на легкость сочетания с другими. Синтетичности подлежали не только избранные произведения, а весь комплекс творимого. Можно поражаться тому, как иногда произведения мастеров модерна, созданные в разных странах и в разные годы, легко соединяются друг с другом, образуя единый ансамбль. Пафосом создания такой универсальной синтетичности произведений, основой ее, являлась центральная идея — идея необходимости создания «художественно творимой жизни». Модерн вовсе не хотел «оформлять» жизнь, он жизнь хотел уподобить искусству, и не то чтобы сделать ее искусственной, т.е. как в искусстве, а сделать жизнь столь же совершенной, как искусство, так, чтобы между ними не осознавалось различие. Искусство было образцом и средством такой программы, где вещи и произведения — только объекты «творимой жизни». «Искусство— интегрированная часть жизни» — таков лозунг модерна. Интересно, что модерн здесь ориентировался на некую идеальную модель бытия. Но воображаемого стереотипного «героя» модерна не существовало в действительности; на место его мог «подставляться» рабочий, интеллигент, фабрикант, но роль, которую им отводила программа, была тесна, и потому модерн шел к кризису как явление, не нашедшее своей социальной базы.
Модерн принципиально ориентировался на универсальную одаренность художника; его работа в разных видах искусства только приветствовалась. Поэтому архитектор выступал как живописец и как мастер декоративных ремесел; живописец занимался скульптурой (вспомним универсальную деятельность
39
ван де Велде, Ч. Р. Макинтоша, художников группы «Наби», М. Врубеля, С. Выспяньского, А. Майоля, Г. Гимара). Эти мастера мыслили творчество синтетично, и в этом был залог их успеха. Сама универсальность их дарования сильно отличалась от той профессиональной односторонности, которую диктовал художнику XIX век.
Модерн знал два принципа синтеза искусств: проектирование одного пространственного объекта, точнее — определенной среды, будь то дом, театр или выставка; и создание объектов «без точного адреса», лишь случайно обретающих единый ансамбль в силу родственности художественных принципов. Наиболее эффективных результатов модерн достиг в реализации первого принципа, и знаменитый «Пале Стокле» И. Хофмана в Брюсселе представляет самый совершенный ансамбль здания и сада, с интерьерами, оформленными Венскими художественными мастерскими. В синтезе со всем ансамблем проектировалась каждая деталь, будь то панно или дверная ручка.
Столь же синтетично мыслили ван де Велде, В. Орта, Ч. Р. Макинтош, Ф. Шехтель, Э. Гимар. Символизм как духовный двойник и родственник модерна разрабатывал, основываясь на традициях романтизма, свою концепцию синестетической общности искусств, где искусства не только соприкасались друг с другом, но частично и замещали их. Такой «воображаемый» синтез искусств был, конечно, условностью, и появление его связывалось с тем, что становились зыбкими и менее определенными традиционные границы видов искусства. Следы синестетического синтеза искусств остались в цветомузыке А. Скрябина, «театре запахов» М. Нор-дау.
Как стиль модерн имеет определенные закономерности в построении художественной формы, впрочем, довольно противоречивые по своей природе. Мы встречаем и «любовь» к материалу, и эффект утонченной дематериализации, объемный пластицизм и культ плоскостности, экзальтацию цвета и монохромию, симметрию и асимметрию, курватурность линий и жесткий геометризм. Неверно ставить вопрос, что более «истинно». Все эти свойства характерны для модерна на всем пути его развития. Общим является только отказ от традиционной «естественности» выражения, причем демонстративно указывается, какое качество устранено. Действуют силы трансформации ради выведения формы на два уровня: или усиление определенного качества, или как бы его «снятие». Форме передается таким образом «дух» созидания, преображения. Эффект контрастного соединения противоположных форм также близок стилистике модерна. В изображении нарочито сталкивается мотив крупного плана (нередко фрагмента) и почти микроскопически трактованных деталей фона. Двуси-стемность изображения, словно наложенные друг на друга формы— прием, весьма типичный для модерна. Разведение традиционных качеств и их сопоставление необходимо для повышенной эксплуатации выразительности. Принцип стилистической пермута-
40
ции (смещение стилей) дополняет стилистику модерна; так что в одном произведении одновременно работают прихотливо соединенные друг с другом различные формы изобразительности. В «Портрете Ф. Фенеона с цикламеном в руках на эмалевом фоне, ритмизированном посредством линии, краски» П. Синьяка отчетливо видно, что арабесковый фон исполнен в ином стилистическом ключе, чем фигура. Сходным образом поступал венский живописец Г. Климт. Крайнее форсирование в снятии какого-либо качества приводит его к замене противоположным и — появляются «зеленые розы» (символ школы Глазго) и подобные им диковинные мутанты стилистики.
Своеобразно и отношение к изобразительному элементу в структуре художественной формы. Изобразительное в модерне перерастает в неизобразительное, а неизобразительное — в изобразительное. В самом принципе изобразительности усиливается условность, которая приводит к абстрактному арабеску. А. Верка-де писал: «Не-Г картин, есть только декор».
В неизобразительных искусствах — архитектуре, декоративно-прикладных искусствах — появляется жадная тяга к изобразительности. Некоторые здания А. Гауди имеют биоморфный и оскульптуренный характер, в систему архитектурной композиции легко «вплавливаются» изобразительные мотивы (купол над зданием Венского Сецессиона в виде громадной кроны дерева), изделия прикладного ремесла уподобляются органическим формам (в некрологе Э. Галле говорилось, что «гончарные изделия, мебель, стекло отразили волшебную картину природы окружающего его мира...»). Конечно, слияние изобразительного и неизобразительного не всегда имело органический характер, и модерн знал такие образцы, как резная мебель школы Нанси, изображавшая целые заросли и «скульптурные» предметы домашнего обихода. Заметим, что всем попыткам «высокохудожественное™» в модерне противостоял «китч» — его карикатурный двойник, гротеск антихудожественной халтуры.
Столкновение изобразительного и неизобразительного начала привело к реорганизации орнамента. Орнамент не противопоставлялся форме, как в эклектике, но являлся частью ее, символической и структурной, как бы «нервной» системой объекта. Это всегда арабеск, построенный на напряженном сочетании линий, с частичным использованием изобразительных мотивов. Линии отводилась главная роль, ибо она умела «говорить», так как ее выразительность разрабатывалась на основе теории «вчувствова-ния». О. Редон писал об арабеске как о возбудителе фантазии. Аналогично понимал орнамент О. Бердсли. Линия ценилась потому, что, намекая на бытие формы, она казалась элементом дематериализованным, абстрактным. Арабеск становился универсальной формой выражения и переживания мира. «Жест линии», по словам ван де Велде, был духовным. В модерне культивировались линии длинные, или тянущиеся параллельно, или свивающиеся, и линия пунктирная, которая сама в себе
41
выражала свою условность. Арабеск был противопоставлен принципу имитации как принципу недуховному. Он был антипространствен по своей сути, отрицая классическую перспективу.
Модерн — стиль арабесковый, полный внеположенного духовного смысла. Оппозиционные настроения по отношению к орнаменту рождались не «другим» модерном, а тем же самым, притом не противоречащим самому себе. Под орнаментальным в модерне понимались вся структура объекта, его фактура, внешние силуэтные очертания и т. п. Изживалось лишь развитое изобразительное начало. «Пуристический стиль» школ Глазго, Вены типичен для модерна.
Наконец, особой проблемой отношения к форме для модерна является проблема станкового искусства. Модерн хотел найти общие принципы для всех искусств и потому деформировал специфику станковизма у традиционно станковых искусств (живопись, скульптура) и внедрял его принципы в области, им заведомо не принадлежащие (в архитектуру, прикладные искусства).
Конечно, в станковом искусстве «станковое» не уничтожалось, как и в нестанковом — нестанковое. Лишь снова мы видим уход от более традиционного решения, переориентировку видов искусства, деформацию и расширение их специфики. Искусства, теряя свою изолированность, легче входили в ансамбли, создавая основу для развития синтеза искусств. Станковое уступало (внешне, конечно) синтетическому.
Идея синтеза искусств оставалась на протяжении всего развития модерна кардинальнейшей проблемой искусства. «В ней,— как писал ван де Велде,— находилось средство для слияния искусства с жизнью». Идя в жизнь, это движение хотело внести свой вклад в дело обновления общественного строя.
«Внутри» модерна оказывались, переживая некий инкубационный период, принципиально новые тенденции, которые затем «подхватит» авангард. Поиски мастеров модерна провоцировали появление фовизма, экспрессионизма, кубизма, абстрактного искусства и сюрреализма. Программным и общим для модерна и авангарда являлись стремление к социальной переделке мира, «перевоспитание сознания людей», ритуализация форм поведения художника в обществе, универсальность художественного языка, склонность к эпатажным акциям. Наконец, на рубеже веков сложилась и вся структура взаимоотношений искусства и общества: журналы, галереи, маршаны, коллекционеры, музеи, рынки, реклама и т.п. Иными словами, был готов «пусковой механизм» для авангарда.
«Отцами» нового искусства выступили В. Ван Гог, П. Гоген, П. Сезанн, О. Редон, Ж. Сера, А. Тулуз-Лотрек,— художники постимпрессионизма. В некоторых случаях сам постимпрессионизм можно рассматривать в качестве первой стадии Ар нуво.
42
В отношении абстрактной ритмики композиций Сера и его последователей это не подлежит сомнению. В творчестве Сезанна видели некого предшественника кубизма. Безусловно, иконографические мотивы его картин, натюрмортов, полотна «Пьеро

turchin-8.jpg
Рис. 7. Э. Мунк. Крик. 1893

и Арлекин», гротескность фигур обнаженных, модернистская «стильность» последнего панно «Большие купальщицы», да и сам поиск пластически-колористической пространственной формулы, параллельной природе, тяга к неопуссенизму, т. е. все «дело
43
отшельника из Экса», привлекали внимание многих поколений художников XX в. Ассоциации с кубизмом стали вызывать «граненость» форм у М. Врубеля. Основатель группы «Наби» П. Серюзье, предлагавший рассматривать геометрию в живописи наравне с грамматикой в поэзии, оказал влияние на развитие кубизма: его учеником являлся Р. де ла Френе.
Особо активно в модерне складывалась экспрессионистическая тенденция, начало которой положил Ван Гог. Гоген, связанный с символизмом, создававший индивидуально творимый миф, дал примеры экспрессионистичности форм в своих гравюрах на дереве, учил творческой свободе и «экзотизму», покорял слитностью пластики и организации ритмики. Вкус к гротеску шел от Тулуз-Лотрека. Мистическо-философское искусство Э. Мунка и Дж. Эн-сора открывало новые пути к познанию внутренних переживаний людей. Органично шло развитие Венской школы от стилизаций Г. Климта к нервности линий Э. Шиле,, а затем — к экспрессионизму О. Кокошки. Протоэкспрессионистические черты заметны в творчестве П. Модерзон-Беккер из «школы Ворсведе», с которой поддерживал дружеские контакты поэт Рильке. Модерзон-Беккер хотела почувствовать «колебание формы в самой себе...». Интерес к цветности живописи, открывавший повышенную эмоциональную функцию цвета на палитре, наблюдался у символиста Г. Моро и в «протофовистской живописи» К. Моне в 1880-е гг. Сюрреалисты оценили работы «Малларме в живописи» О. Редона, который в иррадирующем мареве показывал фантастические образы. «Свободный интерпретатор природы», как себя называл художник, учил колористическому и образному метафоризму. Сюрреалисты, в частности С. Дали, ценили орнаменты модерна, особенно в архитектуре Э. Гимара и А. Гауди.
«Школой мастерства» для многих представителей авангарда в начале XX в. оставался импрессионизм, правда, не тот живой и жизнерадостный 1870-х гг., но импрессионизм «поздний», «отредактированный» стилем модерн. Он получил широкое распространение в разных странах. Интересно, что позднюю стадию прошли и основатели самого движения: модернизм поздних панно К. Моне и фовизм Ренуара в серии «Габриэль».
Символизм, начавшийся с выходом в 1886 г. манифеста, написанного поэтом Ш. Мореасом, многое дал для развития авангарда. Во-первых, образы, подобные снам, видениям, культ мифологичности и ассоциаций; во-вторых, саму стилистику: антиперспективность и антииммитационность, абстрактную ритмизацию форм и цвет, отчужденный от реальности. Энсор призывал учиться рисовать, как дети. Характерно, что на рубеже веков складывается оригинальное искусство «наивиста» А. Руссо. Критик А. Орье в 1991 г. писал, что для символизма в живописи характерны «синтетизм форм» и субъективность. Для развития абстрактного искусства, особенно В. Кандинского и Ф. Купки, много значили разработки «теории орнамента». Штудии Т. Липпса приучали к мысли, что и «линии умеют говорить». Ф. Ходлер
44
разрабатывал концепцию «динамографизма». Ван де Велде подчеркивал в орнаменте внутреннюю символичность, дух энергии и возможность воздействия на психику. Модерн и символизм давали и разнообразный опыт комбинирования при создании произведений из разных материалов.
Итак, в искусстве рубежа XIX — XX вв. зрели предпосылки для становления многих крупных «измов» последующих десятилетий, для фовизма, экспрессионизма, кубизма, абстрактного искусства и сюрреализма.
Нет сомнения, что «путь в XX в.» был противоречив. Модерн частично принадлежал и прошлому и будущему. То, что он дал будущему, неоднократно «переживалось» и использовалось. Реминисценции стиля модерн в XX в. обнаруживаются неоднократно, хотя авангард порой и боролся с ними. Так или иначе, Ар нуво остается на горизонте современной художественной культуры.

ФОВИЗМ. ПОИСКИ ЭКСПРЕССИИ

Первым «измом» XX столетия стал фовизм. Он долго подготавливался и быстро закончился, получив крещение в парижском Осеннем салоне 1905 г., сошел «на нет» в 1908 г. Все его инициаторы, начав работать самостоятельно, на какое-то время объединились, но вскоре разошлись, стали развивать индивидуальные манеры. То, что их живопись, стилистически сформировавшаяся на рубеже веков, не удивила друг друга, свидетельствует о том, что реформы, на которые решились художники, были подготовлены и ожидаемы. Более того, фовистская манера быстро распространилась по многим странам, за пределами Франции, а именно в Германии, России, скандинавских государствах. Фовизм стал течением, определившим переход от подготовки авангарда к собственно авангарду.
Как многие названия в истории авангарда, слово «фовисты», что значит «дикие», возникло случайно. В газете «Жиль блаз» от 17 октября 1905 г. Луи Воксель поместил свои впечатления об одном из залов Гран Пале. Среди картин Анри Матисса, Андре Дерена, Мориса де Вламинка, Отона Фриеза, Анри Мангена, Жана Пюи и Луи Вольта был помещен торс работы скульптора-неоклассициста Альбера Марке. По этому поводу Воксель сказал, что это «Донателло среди диких зверей», противопоставив стилизацию под манеру итальянского мастера Возрождения новой, яркой по цвету живописи. 4 ноября «Иллюстрасьон» поместила репродукции некоторых работ «фовистов» с комментариями Л. Вокселя, К. Моклера, Г. Жеффруа и Тьебо-Сиссон. Они писали о школе «колористов», вспомнив и картины Ж. Руо, которые висели в соседнем помещении, и живопись П. Сезанна,

45
turchin-9.jpg

А. Руссо и Ш. Герена. Реакция критиков была неоднозначной. Они осознали значительность увиденного, но оценку дать не смогли. Матисс вслед за Вокселем назвал этот зал Салона «залом диких». Основное ядро фовистов не так уж сразу приняло новое имя, да и учтем, что подлинного родства между ними было все же не так уж и много, что особенно ясно, если сопоставить творчество Матисса и Руо, Марке и Дерена, Дюфи и Вламинка. Группа увеличивалась. К основной группе присоединились голландский художник Кес ван Донген, французы Р. Дюфи, Ш. Комуэн, М. Марино, А. Марке, Ж. Брак. Конечно, не все таланты были равновелики; менее обещающими оказались Манген, Пюи, Вольта, Комуэн и Марино. Все же другие мастера и особенно Матисс стали ведущими художниками раннего авангарда, подавая многим пример своей смелостью, решительностью и энергией. Вла-минк прямо говорил: «Что такое фовизм? Это—я, мой стиль определенного периода, моя революционная и свободная манера, мой отказ от академизма, мой синий, мой красный, мой желтый, без смешивания». Примерно также могли сказать и другие. Но во времена фовизма художники были скупы на высказывания, отдельные суждения относятся к последующим годам. У них не имелось программы, да и цельной школы они не составили.
Все они уже выставлялись и до 1905 .г. , преимущественно у Берты Вейль, в галереях Друэ и Воллара, у «Независимых».
В 1905 г. Матиссу и Вольта было 36 лет, Мангену — 31, Марке — 30, Пюи и Вламинку — 29, Дюфи и ван Донгену — 28, Фриезу и Комуэну — 26, Дерену — 25 и Браку — 23. Матисс был не только старше всех, но и пользовался безусловным авторитетом и почитался как «самый современный живописец». По мере знакомства художники выясняли сходство своих эстетических воззрений и близость художественных исканий.
В 1892 г. в Школе декоративного искусства встретились Матисс и Марке, затем они перешли в мастерскую символиста Гюстава Моро. Моро полагал, что «натура сама по себе не очень важна». Своим ученикам он давал развиваться свободно и особенно покровительствовал колористам, сам в своих эскизных набросках используя яркие краски, свободную фактуру, неожиданные сочетания цветов. В этой мастерской оказались и работали до смерти своего учителя в 1898 г. Руо, Манген, Пюи, Комуэн, Вламинк, Дерен и Пюи творили преимущественно в местечке Шату близ столицы, создав некую «мифическую школу Шату». Вламинк говорил впоследствии: «От случайной встречи моей с Дереном родился фовизм». Дерен и Вламинк, которые родились в Шату, встретились в 1900 г. случайно, и оказалось, что у них имеются общие художественные симпатии, преимущественно к живописи Винсента Ван Гога. Так состоялся «первый разговор фовизма». Многие из группы Шату и мастерской Моро работали некоторое время в ателье Э. Карьера^ где и перезнакомились. Матисс говорил потом, что живопись Вламинка и Дерена его «не удивила», а сам он полагал, что работал в новой манере с
46
1908 г. Художники из Гавра Дюфи, Фриез и Брак учились в 1902 г. в мастерской академиста Бонна, из которой вышли вскоре в полном составе. Будущие фовисты работали преимущественно небольшими группками, нередко по двое. Так, Матисс и Марке — в Париже, Матисс и Дерен — в Коллиуре, Марке и Дюфи — в Гавре, Вламинк и ван Донген — на Монмартре, Фриез и Брак — в Антверпене.
Фовисты решительно отвергли приемы живописи XIX в. Дерен в письме к Вламинку в 1901 г. писал: «Я уверен, что реалистический период живописи кончился. Собственно говоря, живопись только начинается...» Касаясь истоков нового стиля, стоит отметить, что, хотя художники прекрасно знали Лувр, делая там часто копии в неестественных синих и зеленых тонах, они предпочитали " искусство близких, непосредственных предшественников, из которых стоит выделить импрессионистов, неоимпрессионистов, Ван Гога, Гогена, Сезанна, Редона, художников-символистов группы «Наби». Привлекал также Э. Делакруа — основатель «экстатической» живописи во французской традиции с «кипящими» романтическими красками и свободной фактурой. Да и то внимание к нему было инспирированно книгой П. Синьяка «От Делакруа до неоимпрессионизма». Импрессионисты, конечно, почитались как первые мастера, открывшие красоту мира. Но они казались все же слишком традиционными. Почти все фовисты прошли в начале 1900-х гг. увлечение письмом точками, пуантилью, которую впервые стали использовать неоимпрессионисты Ж. Сера, П. Си-ньяк и А. Э. Кросс. Опыт Сера их привлек меньше, тот слишком «мельчил» точки, больше привлекали картины Синьяка и Кросса, которые выкладывали мазками мозаики цветного конфетти на полотне. У фовистов эти точки увеличивались, получая характер ярких пятен. И если у неоимпрессионистов пуантиль была выражением синтеза краски, света и пространства, то у будущих новаторов — она знак экспрессии, эквивалент не только реальности, но и чувств по отношению к реальности. Оставляя местами белый грунтованный холст незаписанным, живописцы тем самым добавляли в картину цвет и фактурность, в чем следовали Сезанну, картины которого в последний период творчества обычно не записывались целиком. Нередко у красочных пятен появлялись жирные, контурные линии, слегка «оплавленные», как у мастеров стиля модерн. Краски активно сопрягаются, составляя эффект «взрывчатости». Тут особо много значил пример Ван Гога, выставка работ которого была открыта в 1901 г. у Бернхейма-жён. Волнистые, клубящиеся мазки, столкновение контрастных цветов, напряженная экзальтация и свободные деформации явились целым откровением. Гоген, посмертная выставка которого была открыта в 1904 г., учил экзотизму, слитности форм. Сезанн был учителем всех фовистов. Его признание как «отца современного искусства» начинается с той поры. Он давал цельные пластические формы, показывал, как можно сопрягать композиционные ритмы с самостоятельным бытием тяжелых красочных масс.
47
Одилон Редон привлекал иррадиацией красок, их магическим светом. В той или иной степени все фовисты испытали влияние «Наби» с ее тягой к декоративному панно, идиллиям и аллегориям, углубленному и сложному пониманию конструкций цвета. На заре фовизма «Наби» завершало свое существование, окончательно распавшись к 1903 г., но уроки этих мастеров не прошли бесследно. Особо почитаем был М. Дени.
Наконец, стоит добавить, что художники-фовисты увлекались примитивом в самом широком значении этого слова. Они вспомнили о детском рисунке. Вламинк в своей «Автобиографии» призывал смотреть на мир глазами ребенка. То же говорил и Матисс. С 1904 г. художники стали коллекционировать негритянскую скульптуру. Первым ее^значение, видимо, открыл Дерен. Она привлекала его упрощением форм, контрастностью света и тени. В Париже она была тогда сравнительно дешева. Отметим, что многим фовистам удалось на рубеже веков приобрести картины и рисунки любимых ими мастеров, включая Сезанна, Ван Гога, Редона. Взгляд их также, согласно традиции, сложившейся со времен Эдуарда Мане и импрессионистов, был устремлен на Восток; традиционно почиталась японская ксилография с ее чистотой линий и ясностью колористических отношений. Большим, чем во времена модерна, было увлечение исламским искусством с орнаментальной цветностью и, отдельно, буддийской иконографией, учившей выбору чувственных поз в трактовке человеческого тела.
Фовисты не обостряли проблему: работать с натуры, по памяти или по воображению. Каждому из них были близки свои принципы. Главное — добиваться максимальной энергии краски. Матисс, вспоминая прошлое, говорил о том, что в начале 90-х гг. им овладело желание «поиска чистых средств», которые вызывали бы сильные реакции. Они отказывались от имитационной функции краски, желая, чтобы она становилась светоносной. Их краска должна быть инстинктивной, незамутненной подобием и рефлексией. В использовании ее желательно было найти абсолютный предел. Матисс и его друзья искали предельного красного, желтого, синего, зеленого и белого. Цвет был, скажем, не просто синим, но самым синим, синим из синих и т. п. Поэтому художникам свойственна интенсификация палитры. От пуантили они шли к мощным цветовым аккордам, или «оркестровкам», как говорил Фриез, больших пятен, предельно обобщая форму. "Такая обобщенность формы не предполагала светотеневых характеристик, поэтому воздушная среда и перспектива интересовали мало. Больше значил временами резкий ракурс и «наплывы» одних пространственных зон на другие, что давало дополнение к ярким краскам и неожиданную экспрессию формы. Впрочем, отдельные мастера, например Марке, более бережно относились к распределению светлого и темного как освещенного и малоосвещенного. Больше все же нравилось ощущение того, что планы «давят» друг на друга.
48
Часто Брак и Дерен любили передавать эффекты восхода и заката солнца, но в отличие от импрессионистов, сберегавших ощущение воздуха, атмосферы, создавали прямо-таки «небесные пожары». Брак характеризовал свой фовистский период как экзальтацию цвета, большие контрасты, жирные линии, пуантиль и выражение чувств. Многие художники писали картины, густо накладывали краски на холст, усиливая своеобразные «шумы фактуры». Временами встречалось некое красочное тесто с эффектом некоторой нарочитой «намалеванности». Напряженными и любимыми сочетаниями становились помещаемые рядом зеленые и красные тона, желтые и фиолетовые, по-разному варьируемые. Фовисты любили оттенки пурпурно-красного и фиолетового, которые нередко заменяли черные тона. Напряженные контрасты появлялись за счет усиления цветности теней и рефлексов. Если у обнаженных Ренуара в трактовке пластики использовались светоносные и легкие голубоватые и зеленоватые тона, то фовисты их усиливали, так что тело охристо-красное несло на себе ярко-синие и изумрудно-зеленые краски. Активно использовался и цветной контур, открытый до них Ван Гогом и Т. Лотреком. Он обособлял одну форму от другой, помогал их схематизировать и превращать в простые колористические знаки. Такие контуры использовались при изображении нагого тела, стволов деревьев, лодок на воде, фасадов и крыш домов, границ интерьеров и мебели. Контур усиливал силуэтность, подчеркивал деформирующие элементы изображения, чем усиливал экспрессию. В картине фовистов много значил внутренний цветной рисунок. Примерами подобных опытов могут явиться: «Портрет Вламинка» (1905) Дерена, «Ню» (1907) Кес ван Донгена, «Сиеста» (1905) Матисса. Такие же приемы можно обнаружить в скульптуре Руо, Дерена, Вламинка, Вольта, Дюфи, Матисса. (Отметим, что многие названные художники занимались и росписью керамики).
Иконография фовистов традиционна и продолжает традиции XIX в. Главным жанром представляется пейзаж, авторитет которого вырос со времен романтизма, барбизонской школы и импрессионизма. Возможно, что свобода интерпретации форм, определенная необязательность соблюдать точные пропорции и отношения, влекла к этому жанру, с его фовистской пуантилью и красочными арабесками. Затем следовали различные «фигурные жанры», среди которых большое значение имел портрет. Художники переписали себя, друг друга и своих родных и знакомых. Вслед за Дега и Лотреком художники интересовались миром артистов, кабаре, проституток. Тут появлялся гротеск, видна едкость красок. Достаточно вспомнить «Бар» (1900) и «Танцовщицу Мулен-Руж» (1906) Вламинка, «У Максима» (1895) Вольта, «Ночной клуб» (1906) и «Фатьма со своим ансамблем» (1906) Кис ван Донгена, «Акробата» (1908) Дюфи, клоунов Руо. В то же время делались попытки обращения к идиллиям и аллегориям, что нашло воплощение в композициях: «Роскошь, покой и сладострастие» (1905) и «Счастье жизни» (1906) Матисса, «Золотой век»
49
(1905) Дерена. Привлекали художников и сцены отдыха, примером чему являются полотна «Карнавал на бульварах» (1903) Дю-фи, «Регата в Бужевале» (1905) Вламинка, «Купание»
(1906) Марке, «Пикник» (1905) Вламинка, «Сиеста» (1905) Матисса, «Праздник 14 июля» (1905, 1907) Дюфи и Марке. Меньше стало примет цивилизации (заводы, метро, автомобили и т. д.), в чем они походили на импрессионистов, возможно, завершая, пусть по-своему, их традиции. Если импрессионисты изображали вокзалы, то фовисты — жизнь речных и морских портов.
Фовизм подводил итоги «бель эпок», манифестацией которой явилась Всемирная парижская выставка 1900 г., указывал движе--ние вперед. При этом утонченный гедонизм мог сочетаться с лексикой анархистов. Вламинк говорил, что он хотел совершить переворот «в нравах и обычной жизни». Вламинк призывал сжечь Школу изящных искусств «с ее кобальтом и вермильёнами», а Дерен мог сравнить колорит с динамитом. В переписке Вламинка и Дерена в 1905 г. широко обсуждались проблемы анархизма. Некоторые фовисты поддерживали отношения с редакцией журнала «Револьте», в частности с Жаном Гравом. Полиция следила за Кес ван Донгеном и Дюфи, подозревая их в «неблагонадежности». Не стоит забывать, что наставниками фовистов являлись неоимпрессионисты К- Писсарро, П. Синьяк и Э. Кросс, поддерживающий их критик Феликс Фенеон, все связанные с анархистами. Сар Пелладан, мистик и основатель салона «Роз и круа», назвал Матисса и его друзей «анархистами в искусстве», а зал Салона 1905 г. «залом анархистского искусства». Вламинк и Дерен участвовали в издании сатирических журналов. Депутат-социалист Марсель Семба ценил живопись Матисса. Конечно, художники чувствовали себя новаторами в искусстве, и им импонировала антибуржуазная политическая деятельность, тем более что обычная публика Салонов над их искусством насмехалась, обвиняя художников в нарочитом эпатировании. Само пристрастие живописцев к красному цвету, который невольно ассоциировался с огнем и кровью, легко возбуждал, возможно, инстинктивно было связано с их «левизной».
Живопись фовизма создавалась людьми, читавшими или слышавшими в Коллеж де Франс лекции Анри Бергсона, начатые в 1900 г.,— популярного европейского философа, отрывавшего время от материи. Он ввел категорию «длительности» («durée»), определяющей память, сознание, дух. Разрабатывая интуитивист -скую концепцию постижения длительности, он особое внимание уделял художественному творчеству, свободному от внешних обстоятельств, когда мастер «внутренне» наблюдает за возможностями, заложенными в нем природой. Художники 1905 г. спорили и о Ницше, которого тогда переводили на французский язык. Ницшеанская философия жизни с идеей развивающегося восприятия реальности субъектом, концепция искусства как сублимация чувственного удовольствия, излияние телесности в мир образов могли их в известной степени привлекать. Многие художники
50
читали просимволистский журнал «Ревю бланш», с редакцией которого была связана группа «Наби». Журнал предлагал широкий спектр тем, на что намекало и его название — смесь всех красок, дающих белый,— интеллектуальных исканий всей Европы, в частности, уделяя много внимания русской литературе. С фови-стами были дружны поэты Ж. Мореас, А. Сальмон и Г. Аполлинер. Особое значение имели встречи Аполлинера с Матиссом, Вламинком и Дереном, выставку которого он открыл в Гавре в 1904 г.


turchin-10.jpg
Рис. 8. Ж. Р у о. Христос среди насмешников. 1932


Пользуясь словами Дерена, фовисты решили «изобретать реальность». Дерен писал Вламинку: «Никто не помешает нам вообразить мир таким, каким нам хочется». Вламинк в «Автобио-
51
графии» подчеркивал, что он хотел показать «свободную природу, освободив ее от старых теорий, от классицизма, авторитет которого я (т. е. Вламинк.— В. Т.) отвергал также, как я отвергал авторитет какого-нибудь генерала». Художником владело «неистовое желание создавать заново мир, новый мир, собственный мир». Тем не менее, изобретая новые средства выражения, добиваясь невиданной энергии краски, давая волю фантазии, фовисты находили возможность «советоваться с натурой», занимаясь поисками эквивалента красок живописи краскам реальности и построениям самостоятельных художественных форм. На этом пути каждый был индивидуален, хотя определенное влияние друг на друга подразумевалось.
О Матиссе будет сказано отдельно. Его ближайший друг Альберт Марке в 1900 г. занимался портретом, ню, интерьерами, пейзажем, лишь постепенно все больше специализируясь на изображениях природы Франции и Марокко, куда он ездил в 1912 г. Крупные мазки служат проработке определенных сторон формы. Его стиль лапидарен, ясен; художник уточнял взаимоотношения красок в природе, стремился найти им соответствующую интерпретацию на холсте. Лучшие работы Андре Дерена периода фовизма построены на сочетании розовых, фиолетовых, пурпурных, синих и желтых тонов. Можно говорить о том, что художник дал фовизму «образцовое» выражение, особенно в видах Лондона, портретах и обнаженных фигурах на пленэре. К нему был близок Морис Вламинк; художник писал темпераментно, смело бросая на полотно подвижные мазки контрастных тонов. Он — самый «дикий из диких», самый ван-гоговский. Дюфи, начинавший с Матиссом и Марке, стремится эстетизировать фовистскую манеру. Кес ван Донген, крупный колористический талант, создал образ парижской «женщины-вамп» с гипнотическими фаюмскими глазами и словно кровавым ртом. Он виртуозно умел передать блеск шелка, бархатистость фетра огромных шляп, пудру на розовой коже. Руо, ставший первым хранителем музея Моро, заметно выделялся среди остальных. Он говорил, что «живопись для меня средство забыть жизнь», что «искусство — это крик в ночи». Руо для большей выразительности порой смело комбинировал разную технику: масло, акварель, пастель, темперу. Встреча с писателем Ж. К. Гюисмансом пробудила интерес к проблемам христианского гуманизма.
Перемены в развитии фовистов наметились к 1908 г. Многих интересовал кубизм. Новым движением особенно увлекся Жорж Брак, забросив свою многокрасочную живопись (в стиле фовизма им было создано около 40 работ). Отказываясь от прошлой манеры, художник сказал, что «невозможно все время находиться в пароксизме». Он стал искать нечто устойчивое, сбалансированное, методичное. Через искус кубизма прошли Дюфи, Дерен и Вламинк. Большое значение приобрел лозунг «Назад, к Сезанну!», тем более что осенью 1907 г. в Париже была открыта выставка этого отшельника из Экса. Пластические ценности
52
формы, конструктивность, колористическое единство произвели большое впечатление на всех бывших участников Салона 190& г. Краски их палитры стали сдержаннее, появился интерес к формульности. Марке преимущественно работает в области пейзажа, который и во время фовизма был ведущим жанром. Он как бы стремится сочетать атмосферичность импрессионистов с красочностью фовизма. Матисс публикует в 1908 г. «Заметки живописца», как бы подводя итоги сделанному и намечая пути развития. Кроме того, он все больше увлекается преподавательской деятельностью. Руо принимается за создание картин-притч.
Почти все фовисты стали крупными живописцами, графиками и скульпторами. В разное время они увлекались неоклассицизмом, неопримитивизмом, подражанием музейному искусству, лирическим экспрессионизмом парижской школы и реализмом. Нередко они занимались оформлением спектаклей, модой. Однако как в начале 1900-х гг. среди них решительно выделился Анри Матисс, так и теперь этот мастер продолжал лидировать во французском искусстве, являясь личностью одаренной, художественно универсальной.

1