Василий Каменский. Его-моя биография великого футуриста. Часть 4. Революция, тюрьма, поэзия. 1918

Воспроизводится по: Василий Крученых. Его-Моя биография Великого Футуриста. Москва, Китоврас, 1918

1905-й
Заводский уральский городъ чугуна, медной руды и золота – Нижний Тагил приютил меня таксировкой в товарную контору станции на 30 руб. в месяц.
Я служил с 6 час. утра – до 6-ти вечера.
В конторе среди сослуживцев было трое сильно чахоточных, постоянно кашляющих.
Один говорил топотом.
Забитость, рабское молчанье, тяжкий труд, нищенская жизнь, сыск начальника станции Кузнецова, кроткие, безропотные товарищи – сделали меня борцом за светлую долю.
Тайно я вступил в партию социалистов-революционеров среди рабочих завода и железнодорожных мастерских.
Чтобы увеличить влиянье и заработок я начал сотрудничать в екатеринбургских газетах – Уральская жизнь и Урал
Стихи и некоторые статьи подписывал – Василий Каменский.
Поэт был настроен граждански.
Сотрудничество в газетах – на службе и в партии принесло мне популярность.
Я начал выступать на литературных вечерах завода – в клубе.
С учащимися, чаще с рабочими, иногда с сослуживцами организовывал лесные прогулки, маевки, рыбалки и там – на свободе – пели революционные песни, говорили о необходимости борьбы за идеи человечества.
Я пробовал говорить речи, учился держать себя убежденно, твердо.
Мне очень всегда хотелось жить оратором.
Нехватало эрудиции, размаха культуры.
Я волновался, стеснялся, стыдился.
А товарищи поддерживали страстно.
Горы прочитанных книг помогали мало.
Небыло образованья, учености, все кругом брал интуицией, стихийностью, чутьем и многие считали меня необыкновенным, удивительным, оригинальным.
И все любили, баловали меня исключительным вниманием за искренность, доброту, товарищеское сердце, вольность.
Иные же – с кем толковал о революции (в лесу) – относились с великим внутренним уваженьем, преданностью.
Весной (1905) чуть непропал в земской больнице от дефтерита острой формы.
Осенью вспыхнула первая российская революция.
Я весь, всей головой отдался освободительному движенью.
После 17 октября я начал открыто энергично действовать.
Митинги, собранья, резолюции.
Захват станции, поездов, телеграфа.
Меня избирают депутатом в Пермь на съезд всех депутатов железной дороги.
Вернувшегося меня избирают в исполнительный забастовочный комитет (огромный район станций и мастерских) Председателем Депутатов.
Мои политические речи действуют гипнотически, энтузиазно, огненно.
Товарищи меня качают, идут в бой, клянутся умереть за свободу, поют песни.
Я проповедую полною автономию Нижняго Тагила на время революции, я сливаю всех с заводскими рабочими в единую семью, целые дни и ночи ораторствую на заводе.
И вдруг – черная пасть контр-революции – Петербург спасовал.
Царский террор в разгаре.
Разстреливают, бьют, арестуют.
Полиция взялась зверски.
Меня ночью хватают врасплох и бросают в тюрьму.
Через два дня народ штурмом берет мое освобожденье и товарищей.
Несут по улицам на руках с песнями.
Еще некоторое время скрываюсь в квартире машиниста.
Потом находят, хватают и под усиленным конвоем увозят вглухю, но огромную Николаевскою тюрьму Верхотурскаго уезда.
Дорогой я пытаюсь уговорить конвойных и жандармов дать мне возможность сбежать – напрасно.
Ну что-ж.
Дальше.
В одиночке
Тюрьма.
Январь 1906.
Реакция – чорный террор – царизм.
Николаевская тюрьма (Верхотурскаго у-около Нижней Туры) знаменита уголовными и политическими знаменитостями.
Там побывали многие из теперь здравствующих во славу Свободы.
Меня замуровали в одиночную камеру № 16 – все одиночки в подвале, глухие, узкие, с маленькими высоко оконцами, с привинченными к стене койками, в углах параши.
Начальники – зверье – палачи.
Надзиратели – собаки цепные.
Истинная кровопийственная николаевщина.
Арестантов бьют по лицу палками, шашками плашмя, карцеры заполнены, в канцелярии тюрьмы большой царский портрет.
И вот в такой обстановке потянулись дни вечности.
Кормят отвратительно, гулять по дворику отпускают 6 минут в день.
Мысли в больной голове заживопогребеннаго, забытаго.
А еще так недавно верилось в подобное шествие революции.
И свежи были в снах светлые голоса товарищей рабочих, говорящих свято-призывно.
Пробужденье под звонок в 5 ч. утра угнетало,
Еще ведь 3 часа горели лампы до света.
Шли недели, а потом и месяцы.
Смутные известия с воли рисовали картину чорного пира палачей среди висилиц.
Реакция торжествовала.
Подходила весна – март.
У меня выросла большая рыжая борода.
Иногда я делал гимнастику.
Появились вновь арестованные и с ними книги: Маркс, Каутские, Луначарский, Чернов, Пешехонов, Герцен, Крапоткин.
Все эти книги мне передавались хитростями на улице в снегу и даже газеты.
Я зачитывался.
Стал усердно изучать французский и делал переводы: матерьял был с собой.
В апреле на пасхе меня посетили – сестра Маруся и тетя Саша – свиданье длилось 15 минут.
Потом прилетели птицы – принесли тепло, песни
Поэт вдруг всколыхнулся, посветлел, ожил, расправился.
Будто Он почуял Волю: начал писать стихи.
Привезли в тюрьму еще кого –
Снег от солнца растает –
Развейся судьба алошелково
Все равно Весна расцветает.
Давайте в небо взглянем
Довольно святой кротости
Эй рабочие – крестьяне
Бунтуйте во имя Молодости.
Мне тоже хотелось верить в освобожденье, но причин небыло.
Однако прошел и Апрель. Поэт неунывал – писал стихи. Я же стал нервничать: май слишком был май и нехотелось сидеть.
В средних числах вдруг по всей тюрьме среди политических объявили голодовку товарищескую.
Начали голодать – день, два, три.
Это был протест против избиенья в одиночке крестьянина – депутата администрацией.
Голодать было трудно первый день и второй а потом ничего.
Больные лекарства выбросили.
Наехали власти из Перми.
И тогда многих освободили и в том числе меня, но с обязательством постояннаго надзора полиции и невыезда из Нижняго-Тагила: меня освидетельствовали и признали здоровье скверным – поэтому только уволили.
Я дал массу всяких подписок о невыезде (в тюрьме), а как только доехал под надзором до Н-Тагила – то ночью же ловко скрылся в товарный поезд до Перми.
Там на пароход и укатил в Крым – в родной Севастополь – дальше.
Через неделю тюрьма казалась идиотским сном, кошмарной черной болезнью.
Будто я сорвался с висилицы.
Поэт сиял и прыгал на берегу моря.
Пестрая судьба
Снова майское море, ленивые под солнцем чайки, корабли, дельфины, высокий воздух, ялики.
Снова я на берегу приморского бульвара, на камнях.
Набираюсь приливного света – здоровья, а здоровье сильно убавилось.
Внушаю себе декоративные радости, преувеличиваю красоту.
Прохожу мимо пустого дома Наташи – их нет – давно уехали совсем.
И все стало не то – чужое, одинокое.
Схожусь с флотскими революционерами.
Дружу с лейтенантом А. Кусковым, другом лейтенанта Шмидта.
А. Кусков – уже исключенный от службы – накануне ссылки в Сибирь.
Мечтаю о поездке в Константинополь еще раз и Кусков устраивает у знакомого капитана торгового корабля.
Снова Константинополь.
Корабль стоит 4 дня в гавани и я успеваю по по прежнему восторгаться византийским очарованьем, фескоголовой, яркоцветной толпой, встречаю на базаре семейство диких, одежды которых растенья, а у девочки на груди пустой кокосовый орех и там живет змея.
Из кофейни в кофейню перебегаю: всюду масса интересного.
Покупаю кальян старинный эмалево-стеклянный с кожаной кишкой – на память.
Капитану нравится, что я умею писать стихи и хорошо читаю.
Он устраивает мне торговую поездку в Персию – в Тавриз – Тегеран за шолком.
Еду туда – в царство ковров.
И вижу дивные реки Джагату и Аджи-чай, озеро Урмию, караваны верблюдов.
Встречаюсь с Персидскими революционерами меджелиса.
Покупаю в Тегеране на базаре несколько старинных вещей на память.
Возвращаюсь Каспийским морем, Волгой до Нижняго Новгорода – дальше.
Оттуда в Петербург.
Месяц готовлюсь к экзамену на аттестат зрелости, сдаю в василеостровской гимназии, поступаю на высшие сельскохозяйственные курсы и одновременно слушаю лекции в университете, на естественном.
Курсы основали профессора университета (Адамов, Каракаш) и здесь работали пожалуй интенсивнее.
Студенты курсов выбрали меня от эсеров старшиной.
А в девятой аудитории университета по вечерам партийные дела.
Началась студенческая жизнь.
Мои богатые двоюродные братья Александр Петрович и Петр Петрович Каменские и – после – Марья Викторовна Вабинцева (Из Перми, сестра Августы – впоследствии жены) – слегка помогали.
На курсах дружу с товарищами Колей Косач и его сестрой Марусей.
Потом и вся семья Косач – еще Петя, Вера и врач – генерал – все становятся друзьями: здесь я провожу лучшее время, живу светло, культурно, радостно.
Маруся кончала филологический, чутко была подготовлена к новой литературе и несомненно влияла на мое самолюбие печатающего Поэта в истинную сторону.
Я полюбил Марусю.
Мы стали кристальными друзьями.
В неразлучности духовной и земной дружбы, мы обрели право называться сильными детьми своей вольной Современности, мы без берегов радовались приливающим дням во имя своего гордого сознанья культурности
Грядущее обещало нам победное торжество.
Нас закалял в борьбе царящий тогда чорный террор – мы много работали, учились.
На все лето я уехал в Московский уезд, в экономию Карамышево вместе со всеми студентами на практические занятья по агрономии.
Там мы создали студенческую коммуну, много занимались: слушали лекции, работали с микроскопом по анатомии растений, группами ходили с профессорами по лугам и лесам, собирая насекомых, червей, паразитов, изучая на месте флору и фауну.
С профессором лесного института Сукачевым мы ходили в дальние экскурсии на озера для общого исследованья.
Сами вели огромное молочное хозяйство экономии, доили, наблюдали, практиковались.
В конце лета зачета ради желающим были даны разные участки для самостоятельного исследования флоры и фауны – по составу которых должно было определить прошлое, настоящее и будущее данного куска земли – и представить диссертацию.
Мне дали большой лесной холм, заросший по краям смешанными деревьями, а – в средине высокими соснами.
Осенью я с успехом сдал свою диссертацию – знаменитый профессор Сукачев, искренно меня поблагодарил за работу.
Я определил, что в историческом прошлом жизни земли – в четвертичном периоде (пост плиоцен) образовал дюну ветронаносным песком.
Было разобрано поступательное движенье этой дюны до настоящего дня.
Под соснами оказался здоровый еловый подрост, который указывал мне что через 15–20 лет вся сосновая роща исчезнет и ее заменит еловый лес до новой смены – лиственной.
Жизнь леса я изучал с такой любовно что построил себе землянку в роще и жил, иногда ночуя на кронах сосен, где я устроил себе колыбель, вспоминая жизнь предков, живших на деревьях.
Зимой я учился дальше.
Начал занимался живописью.
По прежнему дружил с семьей Косач ставшей родной, своей, дружеской.
В январе отношенья с Марусей как то вдруг неожиданно для меня изменились – и до сих пор я не знаю причины разрыва – мы странно расстались.
Я без границ горевал.
Мне невезло в идеальной любви, а Поэт был настроен идеально.
Я чувствовал какое то несоответствие между мной – человеком реальности и Им, ищущим нездешняго блаженства.
В чем то таилась глубокая ошибка, нелепость.
Но сильный и свободный орел – Я не хотел навязываться на исправленье отношений принципиально – тем более, что нечувствовал за собой вины никакой.
Я оставил любимую гордо.
И всю свою печаль неизбывную, всю нестерпимую боль разлуки, все силы любви я отдал Поэту во имя Искусства.
До самозабвенья, до фанатизма, до экстаза грустинный Поэт, отдался Своей поэзии – скорбной, но гордой, как Он.
Так одиноко кричит лебедь, если вдруг потеряет подругу свою снежнокрылую.
Загрустили луга
Озимые поля
Осеннее небо, земля –
Листины
Травины
Цвети мы
Ветвины
Чистейшие слезы –
Святые росины –
Всем жалко лебедя.
(Девушка босиком)
Поэт целые дни сидел в своей комнате (на петербургской, стороне) и писал стихи, поэмии.
Только милая хозяйка квартиры Ольга Ивановна да ее дочь Лида иногда развлекали Поэта музыкой за вечерним чаем.
Весной я прочитал (под влияньем товарищей) на курсах первую лекцию Проблемы Пола и Отто Вейнингер.

1