Василий Каменский. Его-моя биография великого футуриста. Часть 8. Музей на Каменке. Разин. 1918

Воспроизводится по: Василий Крученых. Его-Моя биография Великого Футуриста. Москва, Китоврас, 1918

Его Музей
Его музей на Каменке.
Это конечно не третьяковская галлерея-кладбище и не Лувр-склеп и не раскопки Помпеи-Геркуланум-Стабия.
Его музей ценнее – здесь вещи живут, смотрят слушают, знают, Его вещи одухотворены Поэтом.
Этот музей – в сосновом доме на горе – в верхнем этаже в просторной комнате Его.
Есть еще вещи и в других комнатах, но мало.
Этот музей охраняют кругом высокие сосны да солнце.
Когда то музей даже был застрахован в Волостном Правленьи в три тысячи: старшина с писарем оценили музей, как кухонную посуду (и то хорошо).
Если случайно сгорит музей – Поэт с последней болью посмотрит на пепел и тихо уйдет – все прямо-дальше, чтобы невернуться.
Он создал свою кумирню-хижину с великой любовью религиозного фанатика, когда скитаясь по свету Он вдруг находил ту редкую вещь, которая находила Его.
Незримая, но глубокая нездешняя связь рождалась между нами: Поэтом и Вещью.
Разве небывает так, что в жизни проходишь мимо тысячи вещей и незамечаешь их, но одна Вещь вдруг остановит и посмотрит родными близкими глазами и захочется ее взять, приобрести или чтобы подарили.
Это бывает со всеми.
Но когда Поэт встречается с вещью – Он постигает иное: ее душу, ее обвеянность прошлым, руки и мысли тех, кто прикасался к ней с любовью и вниманьем.
По вещам Поэт находит друзей – ушедших – переселившихся в другое воплощенье вселенной.
Вещи открывают ему тайны и знанья, мысли и глаза.
Будто друзья окружают Поэта вещи музея, сообщая Его сознанью свою сущность не от мира здесь.
Керамиковый цветной глазури верблюд, серебреные с камнями кольца, пестрые чулки, подножники коврики (для молитвы), платки, янтарные чотки – все эти вещи привезены Поэтом из Турции (1902 и 1006)
Старинные иконы – живопись на полотне, дереве, медные с эмалью складени, чеканного серебра ризы, лампады, цепи, книги, парча, – это собрано по России всюду.
Есть деревянный ангел из Архангельска – соловецких обителей, светильник и ладан из Ерусалима.
Чайные чашки, тарелки, толковые вышитые цветами платки – шали, убранства, ларцы, серьги, набойки, – все это русской старины.
Есть украшенья из раковин и кораллов дикого племени дагомейцев: Поэт встретил одно семейство в 40 человек в Милане (1911),
Всего же больше вещей персидской древности: кувшины, подносы, чаши (медь с серебром) резные, всякое оружье – резное с золотом, стеклянные с эмалью кальяны, ковры, миниатюры – живопись – графика – книги, набойки, платки, кольца, музыкальные инструменты.
Многое из персидского куплено на Кавказе, много подарено в России.
Есть замечательная кукла – богатая персианка с семью косами, – подаренная принцессой Туран (в Тифлисе) дочерью Меджид Салтане Ардашир хан Афшира.
Из Персии Поэт (1906) привез украшенья и занавески – цветные парча из гаремов.
В Париже – Лондоне – Берлине Поэт у антикваров накупил всяких вещиц (1911).
Во время гастролей Крымской весны (1916) Поэт приобрел много татарских вышивок серебром, камней, пряжек, мелочей.
У Него есть кистени и печоночные ножи найденные в пещерах жигулевских гор времен Стеньки Разина.
Еще много китайских, японских вещей и все это среди живописи всего дома от полу до потолка и на потолке.
Среди известных живописцев есть: Давид Бурлюк, Малявин (5 цветных рисунков с Поэта), Малютин, Аристарх Лентулов, портрет и рисунки), Гауш, Влад. Бурлюк, Борис Гругорьев, Гончарова, Ларионов, Валентина Ходасевич, Ольга Розанова, Петр Субботин-Пермяк, Кульбин, А. Яковлев, Вас. Денисов, Н. Гущин, В. Воинов, И. Грабовский, Реми и др.
Среди малоизвестных – Его краски (еще невыставлявшиеся).
Имеется библиотекам книгах которой много книг с надписями авторов, много – автографов – писем знаменитостей – друзей.
Есть кустарное искусство: игрушки, бураки, прялки, полки, чашки, ложки.
Коллекция детских рисунков и много разных вещей, – подарков, – на камине Каслинскаго литья.
И тут же – в музее Поэта – мои вещи: моя кожаная каска авиатора (привез из Парижа), орудия убийства, – защиты и охоты, – и вещи вносящие без-порядок: грамофон, кресла, шкуры, лампы, сапоги, карточки.
Порядок в музее – идеальный: здесь живет своей жизнью каждая вещь и в них – Поэт.
Поэт говорит с ними, переставляет, курит им сигары, ладан, свечи восковые, а по вечерам перед стеной икон зажигает цветные лампады, иногда – в холод – топит камин – сидит на турецком коврике, – и некоторые вещи – кому священен огонь, – ставит около себя.
Он знает желанья вещей.
Он – Йог – мудро проникает Своей Волей в духовную сущность бытия там – где начинается Материя – создавая миры – Землю – Человечество Культуру – Футуризм – и где кончается каждое Переселенье Души, растворенное Вечностью.
Клык мамонта дилювиального периода ледниковых отложений, найденный где нибудь в средней Азии, или представленье библии Хаоса – первичного зачатия мира, или жизнь микроорганизмов, вносящих малярию через укушенье комаров, или высший расцвет арабской поэзии до появления Магомета, или гальванизиронанное железо цинковым слоем от окислении, или небесная механика движений в солнечной системе – следствие закона всемирного тяготенья (Ньютон), или мифология древней Греции, или наконец Пульс Культурного Человечества и Пришествие Футуризма – Это ли не Музей Духа Его, в котором Он пребывает от Начала до Века, концентрируя в Себе океански притекающие реки познаний.
А вещи Музея на Каменке – на горе – охраняемые солнцем да соснами – не есть ли воплощенные следы Музея Духа, которые указывают уже пройденный путь какого нибудь звена Минувшого или Настоящего.
Не есть ли Поэт – собравший в свою часовню соснового покоя вещи – Йог – Жрец – фанатик совершающий Свой обряд священнодействия.
Не есть ли Поэт – одна из более живых вещей Музея Его, странная вещь, напоминающая людям искусственное солнце.
Не вещи ли Его пусть сами лучше расскажут Биографию Поэта, а вся Его комната жизни на Каменке не лучше ли меня откроет истинную душу
Его творчества.
Смолистые сосны кругом да поля в горах дополняют поэму Его Дней – здесь.
Когда нибудь Каменка станет Ясной Поляной и – люди друзья-чудаки – девушки поймут, что гнездо улетевшей Птицы было свито руками гениального Поэта Чудотворца.
Я же – только сторож дверей Его святая святых и эту сосновую Часовню я готов открыть всем желающим увидеть Его Музей – на Каменке, всем желающим отдохнуть на высокой горе созерцанья.
Я живу дома летом (май-июнь-июль) – в остальное время года прилетаю налетом.
Я всегда жду гостей – и гости приезжают.
Я жду – пожалуйста.
Стенька Разин
В мае Поэт вернулся на Каменку один – без Фани – она ушла домой, чтобы осенью уехать на курсы.
И снова я вольный
В вершинах распластанный
Горноуральский орел
Над Судьбой.
Все к – лучшему.
Дальше.
Поэт задумал написать давно заветную книгу-роман Стенька Разин.
И чтобы раздольно вдохновиться по истинному, по весеннему, по расцветному –
Чтобы Волга от Жегулевсхих гор до Астрахани разливалась ярче по Душе Поэта и легкими, крыловейными носились бы ветровые мысли о Стеньке Разине – Поэт сел на пароход в Перми и уехал в Астрахань – работать в дороге, в движеньи, в разгуле.
И работал отчаянно, стихийно, буйно, запойно, и неработал – а пел, кричал, звал.
В дороге и на остановках под Жегулевскими горами, в Астрахани – Поэт писал на клочках бумаги, на телеграммах, на носовых платках, на конвертах, на бересте, на полях газет.
Зажженный пламенем великой идеи – дать всю сущность русской Души, всю урожайную талантливость, всю буйную Волю, всю народную Мудрость-в едином Стеньке Разине, чей Единственный образ веками живет в нас – безпредельно любящих свободную жизнь – Он развернул все Свои творческие силы без остатку и так от искренняго сердца, что задыхался от прилива песен и размаха.
Работа сияла солниевстально.
Весенняя Волга помогала разливно-гордо.
Из Астрахани Поэт заехал в гости к звучальному другу Лиде Цеге в Пензу: с Соней и Жоржиком она жила в лесу, на даче.
Славно и там было писать среди веселой, звонкой дружбы.
Лида Цеге – современный композитор – играла Поэту Свои яркие вещи, а Соня и Жоржик радовали затеями.
Поэт возвратился на Каменку счастливым: Стенька Разин почти был закончен.
Здесь Он еще с высшими силами окружающого горного покоя стал напряженно работать и к концу лета роман Стенька Разин был готов.
Я охотился, жег костры, хозяйничал, затевал всякие дела.
Поехал в Пермь к нотариусу в во владенье Каменкой ввел на равных началах Алешу, Петю, Соню, чтобы больше нечувствовать себя самодержцем.
Ведь по существу ни мне, ни тем более Поэту никогда ничего небыло нужно, – напротив – я всегда горел желаньем отдать, помочь, откликнуться, встретить.
И всегда совершенно беззаветно.
И даже тогда, когда мне платили жестокой, грубой неблагодарностью, я не осуждал, не сердился, не мстил, а только преклоненно слушал великие слова Поэта:
– Уйдем дальше.
И часто Поэт на крыльях освобожденья уносил меня совсем далеко: еще неуспели смолкнуть в обиженном сердце недавние недоразуменья, а сегодня глаза мои смотрят откуда нибудь с Ай-Петри в долину жизни и нет берегов величественному созерцанью.
Что – суета для Стеньки Разина.
Что – мелочность для Поэта.
Раззолотилась грустинная осень – ласковый др\г одиночества – по звездным ночам в небе перекликаются перелетные птицы.
Поэт стал видеть южные сны.
Я решил ехать в Москву и там немедленно заняться изданьем Стеньки Разина.
Уж слишком сгустился гнилой мрак царящей кошмарно реакции, будто все задохло творческое, утрозарное, свободное, будто все боялись проявить свою волю, – а Стенька Разин – народное солнце Свободы – любимец буйной молодости – рыцарь чудесных песен – Он ли немог напомнить друзьям о своем Победном возстаньи за долю молодецкую.
Небо Давида Бурлюка
В Москве осенью я сейчас же энергично взялся за изданье Стеньки Разина.
Печатала типография – Культура – К. А. Мисиеровой, Мерзляковский – где нежным вниманьем мне много упростили труд.
Напролетные ночи я сидел за корректурой.
А Поэт вечера проводил в открывшейся (на Кузнецком) Башне – Студии театра друга Поэта Сам. Вермеля (автор – Танки – хризантемно – сексуальных стихов чайных домиков в Нагасаках), здесь постоянно бывали: Ар. Лентулов, Н. Рославец (сверх-композитор), Дм. Варравин – Поэт, И. Машков.
Здесь под чтенье стихов Поэта ученицы и ученики парами ритмически танцовали (словопластика) и разыгрывали пантомимы С. Вермеля.
Здесь Поэт прочитал публичный трактат-Чугун-нолитейный Давид Бурлюк – где исчерпывающе выявил творчество Своего Великого Друга,
Вот несколько справедливых строк из Его трактата:
Давид Бурлюк – символ Эпохи Перерожденья Искусства Мира, Он – тонкий философ – сатирик Современности, мудро, светло и победно улыбающийся сквозь Лорнет вслед ворчащим богадельщикам от академии, Давид – Поэт чугуно-литейного лаконизма, умеющий поставить знак равенства над всем Карнавалом лозунгов футуризма. Его творческая пародоксальность, динамичность, конкретность, Его слова и неожиданные краски, Его культурный фанатизм – создали Ему мировую славу – Открывателя. Его Имя стало сигналом Новаго, Смелого, Первого, Вольного, Гениального. Воистину Давид Бурлюк – фельдмаршал мирового Футуризма.
(Из книги – Давид Бурлюк)
Практат Поэта завершился чтеньем стихов Давида Бурлюка и восторженной телеграммой Ему в Иглино (около Уфы) где Он зимовал.
Давид Бурлюк – любимейший друг Поэта.
Ноябрь ознаменовался вылетом Стеньки Разина.
Поэт возсиял бурно, расцветно.
Книга смотрела глазами Стеньки Разина.
Друзья встретили звонкой встречалыо: потащили Поэта в кабак праздновать книгу, чокались сочно, радостно.
Аристарх Лентулов с Марией Петровной (жена) С. Вермель, Кожебаткин (известный издатель) пировали с Поэтом дружно, светло, молодо.
Книга пошла стремительно – в три недели все изданье было распродано.
Молодежь, студенты, курсистки искали случая увидеть Поэта, чтобы сказать Ему свои благодарные, взволнованные чувства.
К Поэту приходили группы молодежи Донской, Волжской стороны с трепетной просьбой – написать что нибудь на память от автора на принесенной книге Стенька Разин, толковали с Ним, клялись Ему стать на борьбу за молодецкую Волю.
Благодарили горячо за то, что в чорные ночи царизма они почуяли себя озаренными чудесными силами борьбы и победы за Свободу.
И поклялся сам себе Степан на солнцевстальной заре положить на плаху свою кудрявую буйную голову за святое дело Народа, за жизнь молодую, раздольную, братскую, равную, за вольную Волю, за урожайные отчаянные песни, за удальство молодецкого бунта. Сарынь на кичку.
(Стенька Разин)
И вот теперь – Сегодня – когда сбылись великие затеи Разина – Поэт обращается к Нему приходившим – с дружеской благодарностью за горячие клятвы, приветствия и кричит:
– Друзья Свободы Народной, – необходимо немедленно на вершинах Жигулевских гор в память Стеньки Разина воздвигнуть (требуйте) на деньги государства – дома – башни – вышки, чтобы там основать молодецкое жилье во славу творческую, талантливую, футуристическую, вольную.
– Друзья Свободы Народной, – давайте там – на Жигулевских горах жить – кто любит истину Красоту: простор, высокие горизонты, костры, разгул, песни, затеи, работу Искусства.
Пускай пассажиры проходящого мимо по Волге парохода Современности видят и чуют, что Стенька Разин оставил в городах достойных удальцов – друзей – чья жизнь развернулась яркоцветной легендой Дней, – чьи гениальные головы переполнены чудесами.
А лозунги вот:
– Бунтуй за океанскую волю.
– Раздувай вихрем Паруса в солнце.
– Ешь денечки как ягоды.
– Ломись, свисти, при, нажимай.
– Высоко заламывай голову.
– Раздавайся в раздолье.
– Мотайся в безшабашном величии.
– Веселись во всю колокольню.
– Песнепьянствуй. Хватайся за волосы вершин.
– Пой и реви и славь молодость.
– Жить один раз – все единственно.
– Вей, разливайся, раскачивайся душа.
– Пляши сердце.
– Раздобырдывай агалма-турма-мурра.
– Рраз оборвался в Волгу чурбан твоя мать.
(Стенька Разин)
Поэт совсем закружился со Стенькой Разиным: всюду везде Его звали читать стихи.
Он едва успевал.
То он читает среди гостем у Лентулова, то – у В. В. Лабинской – в салоне которой собирается публика Искусства, то – у Е. П. Кудряшовой – где Поэт встречает много светлого вниманья, то – у С. Вермеля в кругу друзей, то – в литературном – в семье букв, то часто где нибудь на женских медицинских курсах, вечеринках, у студентов, в столовках, на заводских сценах, в театрах.
Или появляется в Летучей Мыши – где Н. Ф. Балиев дружески встречает Поэта остротами со сцены.
В Летучей Мыши ставилась инсценировка Поэта из Стеньки Разина – песня персидской принцессы Мейран.
По какому то благотворительному случаю в инсценировке персиянки Летучей Мыши читала Л. А. Ненашева, а под стихи танцовала Холодная.
Л. А. Ненашева чудесно читает персиянку Поэта всюду с эстрад, читают также Его стихи еще многие артистки и артисты и Поэт всегда остается сердечно тронутым вниманьем товарищей.
К рождеству Поэт уехал в Петроград.
И конечно сразу же очутился в штабной квартире петроградского футуризма у друзей Лили и Оси Брик (на Жуковской) а там встретил Маяковского, славную лэди Эльзу (сестру Лили), Хлебникова, Шкловского, Рюрика Ивнева, Ховина, – радиоктивная компанья Нью-Йоркских замыслов.
Цитадель.
Директор – О. Брик.
Кассир – В. Маяковский.
Здесь Поэт встретил 1916 год сочной, виноградной, как выдержанная мадера, речью.
Глаза друзей блестели ярче, чем комнаты, иллюминованные фонариками.
Маяковский гремел гениальными стихами.
Все были накануне Чуда Слова.
Электрическая насыщенность дружеских душ увеличивалась нервным предчувствием грядущей революции, т. е. того великого смысла футуризма, во имя которого возникло возстанье творческого Духа.
Острая, как бритва молнии, и образновыпуклая, будто Эльбрус, поэзия Маяковского в Его упоенном исполнении всегда производила сокрушительное впечатленье.
Камарджоба-салами-Мзэ.
(Маяковский, знающий грузинский, – это поймет. Мэ-гиноцвали).
В Петрограде Поэт виделся еще с Алексеем Ремизовым, Вс. Э. Мейерхольдом (вспоминали Николаев), Н. Н. Евреиновым, Н. И. Бутковской, Т. В. Жуковской, Фед. Сологубом, (гостил на елке, на именинах А. Чебатаревской) Н. А. Тэффи (у Н. А. Поэт бывал всегда на ее синих гостеприимных вторниках).
Критика встретила Стеньку Разина ярко-классово.
Торговая пресса шумнословно разносила автора вместе со Стенькой Разиным (принципиально по черносотенному).
Одно Новое Время двухаршинной статьей (под заглавьем – Матерый Сын) доказывало явный революционный вред книги и автора, называя Стеньку Разина мерзавцем-анархистом.
Демократическая пресса (особенно учащихся и провинциальная) торжественно поздравляла читателей с великой книгой.
Н. А. Теффи (Журнал Журналов) написала горячую, светлую, глубокую статью о книге Стенька Разин: Она заявила что это – даже не книга, а нечто большее, потому что она не просто читается, а горит, бьется в взволнованных руках, вызывая на иную судьбу – жизнь понизовой вольницы, величественного размаха за други своя.
Н. А. Теффи – единственная, кто так искренно и смело-открыто в печати восславил идею автора в чорные дни – когда все другие боялись показать себя перед жандармами вольнолюбивыми.
Зато Новое Время снова взялось за автора Стенька Разина, грозя Ему нагайкой и перекладиной за бунт против царизма (в книге возносится хвала Стеньке Разину за святое дело сверженья царя и князей).
Н. А. Теффи – да здравствует.
Ведь книга Стенька Разин родилась Чудом в дни мировой скорби, когда душа истосковалась по вольной воле, а сердце устало биться без творческого смысла.
Стенька Разин расцвел желанным Солнцем на небе литературнаго безвременья и жалкой трусости.
Эта книга дает генинальное выраженье сущности всенародной любви к своему великому безсмертному герою Степану Разину, выявляя его утрозарным борцом за Волю.
Эта книга – стихийное творчество.
Ужас русской критики всегда заключался в тупом неуменьи найти истинную книгу.
Поэтому критика никогда непользовалась уваженьем и дчже нечиталась.
Из Петрограда Поэт уехал в Пермь, погостил у милого товарища Клани Везсоновой, взглянул на зимнюю Каменку и вместе с другом Своим Володей Гольцшмидт уехал в Крым читать лекции о футуризме, об Утвержденьи Свободной Личности и Свои Стихи.
Критик
Знаменательно.
Только один из всех критиков Его Творчества – это Борис Гусман – в статье Василий Каменский чутко резко разделил Его на два лица, на два берега.
Опьяненный буйной радостью Земли Василии Каменский, под неумолчный говор леса, распевает на приволье волжском свои разбойные безшабашные песни.
Как будто два лица у Василья Каменского.
Одно – нежное, любовно-грустное, обращенное к «листочкам-шелесточкам», «волнинкам», «речушкам-дразненкам», говорливым «журчейкам».
Другое – злобное, обращенное к пришельцам из города.
И два голоса у него.
Один гибкий и ласковый, как шептание веток между собой, нежный и звонкий, как голоса любимых птиц (землянка),
Другой – зычный, острый и резкий, как лезвие кривого татарскою ножа, который он носит за поясом (Стенька Разин).
Старый разбойный клич «Сарынь на кичку!» – ожил в жестоких, суровых строчках Василья Каменского, ушедшого от людей в угрюмые дебри лесов, где так чудесно качаться на широких ветках сосен, видя над собой зеленые глазочки звезд.
Раскинул ловок и хитер
Я на сосне шатер!
И дальше:
В четыре пальца просвищу –
Шарахнется сова
Забьет крылом.
Этот грозный, молодецкий свист в четыре пальца, от которого дикий ужас объемлет лесных обитателей; и крик, разбойный, могучий, от которого стынет кровь у прохожаго по лесной дороге – вот что заменило ему слова.
И как непохож этот Каменский – дикий, лесной – на того который нес в своей душе такую нежную грезу об Утреннем Озере.
«Да, есть Утреннее Озеро – это здесь розовые лебеди собирают росинки радостинки и потом, в предрасветный час, превращаются в туманы и плывут по раздольным лугам.
Да, есть Утреннее Озеро это сюда спускаются голубокрылые Ангелы Радостей и собирают слезы Счастья, а потом уносят их к людям»!
Но эта разность, непохожесть только кажущаяся.
Василий Каменский ведь за той упрекает людей, что они растеряли на пыльных панелях улиц эту радостную мечту об Утреннем Озере.
И его голос резок и груб только потому, что люди нехотят слышать его радостного голоса.
Любите, любите, как любит вас Солнце.
И вечная радость Земли.
Эти два голоса – один нежный и радостный, другой грубый и зычный сливаются в один – мощный и выразительный, зовущий нас к вечной радости солнечной Любви.
И эти два лица – одно умиленное и любовное, другое – злобное, полное ненависти – сливаются в один лик русокудрого, небоглазого поэта Земли – Василья Каменского.
(Борис Гусман. Журнал – Очарованный Странник.)
Лекции на Ай-Петри
Снова Крым – Ялта.
Горы, бирюзовое море, корабли, тишина.
Февраль.
Розово женственно цветут яблони, миндаль.
Солнечно приливает весна.
Начался большой съезд.
Я с Володей Гольцшмидт сняли одну квартиру в Ялте, другою – в Новом Симеизе, в вилле Дельфин.
В Симеизе удобнее, ярче, интереснее жить и мечтать Поэту.
Мне же и футуристу жизни Володе для организации лекций необходимо иногда жить в Ялте.
В Симеиз ездили на автомобиле – это довольно дорого, зато скоро, красиво и безшабашно: уж все равно были готовы к тому, что много заработаем и еще больше проживем.
Я никогда неумел жить экономно, напротив – привык жить широко, безпечно, свободно, размашно.
Часто так, будто живу последний день, пью предпоследнюю чарку вина.
И я свой кубок поднимаю
И улыбаюсь друзьям, врагам.
Куда я еду – сам незнаю
К каким пристану берегам.
(Девушки босиком.)
И пусть эта безпечность иногда заставляла огорчаться и досадовать на безденежье – эх, зато одних воспоминаний – еше неуспевших отзвучать было достаточно для утешенья, а иногда необходимо – для отдыха.
Впрочем, в крайностях был виноват всегда Поэт, неудержимо влекущийся к пропасти, безумию, гибели.
Развернувшимся душам ненадобно
Меркантильных устройств:
Все равно на земле все разгадано
Весь исследован штат Иллинойс.
В ялтинском курзале состоялась первая лекция Поэта, вызвавшая энтузиазм весенних гостей. Поэт призывал:
Гости Крыма! Будьте взрослыми детьми, возьмитесь за руки идите к морю, идите в горы.
Слушайте музыку прибойных волн Вечности.
Слушайте перезвучально-разливное пение птиц вокруг, слушайте сердце свое в созерцании – поймите песню жизни своей творчески вольно.
Радуйтесь. Смейтесь. Любите.
Горите яркими огнями возможностей. Ищите в себе новых откровений.
Бегайте весело. Пойте песни, читайте мои стихи – (Василья Каменского). Произносите тосты, поднимая полный бокал фантастического вина за звонкое счастье – красиво, свободно жить.
Трава и камушки, птицы и небо, море с медузами, дельфинами, чайками, и все люди вокруг – да будут верными друзьями вашими.
Гости Крыма. Здесь в солнцеисточнике черпайте силы свои для творимой легенды дней Здесь в бирюзовом воздухе гор и море купайте души свои, чеканьте хрустальность восприятия красоты Крыма.
Главное удивляйтесь больше, удивляйтесь всему на свете существующему чудесно, славьте вольно-творческие размахи, торжествуйте опьяненные ярко-цветностью, Ждите от удивлений возрождения Духа. Вставая утром рано идите в жизнь как на желанный праздник. Помните вы гости Крыма и это ваше дело ответить на разлитую красоту вокруг – красотой своей поющей души.
Чаще всходите на вершину Ай-Петри, чтобы оттуда с орлиной высоты взглянуть на мир глазами мудреца, постигшого все величие и всю простоту жизни для жизни. В запахе роз и магнолий, в полете птиц, в солнцецветении, в пышном пространстве, в вольных дорогах и в каждом из гостей Крыма – ищите отражение своих желаний встретить истинный смысл устремления – вот как солнечно надо жить в Крыму.
Поэта засыпали цветами, подарками, приветами.
А когда Он читал из Стеньки Разина – ураган апплодисментов долго носился по театру.
Чуялось, что молодежь жаждет свободных дней.
Ряд других лекций Поэт читал вместе с Володей Гольцшмидт – в Ялте – Алупке – Симеизе.
Всюду с весенним успехом.
Знаменитые гости Алупки – артистка Алиса Коонен и А. Я. Таиров (создатель Камерного театра) удивлялись радостно, слушая как по аллеям дворцового парка Поэт и Володя, гуляя пели:
Ой невесты – девушки – сестры
Братья – друзья – женихи
Поднимем бокалы за вольную молодость
Выпьем вино за стихи.
(Девушки босиком)
На протяженьи 20 слишком верст по шоссе – начиная Ялтой и кончая Новым Симеизом всюду красовались наши футуристические афиши о лекциях.
Мы были закружены девушками и юношами, вызывая зависть и ревность у тоскующих пузанов, которым непомогала смена костюмов, даже непомогли (благодаря новой большой статье в Новом Времени о вредном пребывании Поэта в Крыму) откровенные доносы в полицию о явной революционности футуризма – вот где была сила буржуазии.
Много раз нас вызывали в полицию и с великими хлопотами через влиятельных лиц едва разрешали снова читать лекцию с условием – без стихов Стеньки Разина.
А Поэт неудержался – читал и славил вольные идеи Стеньки Разина – и лекции совершенно запретили.
Вообще во все кошмарные времена царизма Крымом – лучшими местами – владела жирная княжеская аристократия и ее лакеи – буржуазия и еще полиция.
Наглость произвола этой царской компании доходила до запустенья мерзости.
Демократическая – свободных профессий – часть преследовалась палачами жестоко.
Евреев здесь гнали, как чумных собак.
С политическими – если попадались – расправлялись зверски.
Ливадия действовала.
Что то там теперь: неужели до сих пор непользуются больные рабочие и беднота.
В Ялте Поэт часто бывал у знаменитого композитора П. И. Ребикова, слушал его музыку и бодрые яркие мысли о творческой звучальности, о шумовой гармонии.
Бывал на даче Чехова в гостях у гостеприимной славной Марии Павловны (сестры Антона Чехова), читал там в Вишневом саду стихи гостям, среди которых были – нежные почитательницы Поэта – Ирина Шаляпина (дочь Ф. И. Шаляпина), Катя Альтшуллер, брат А. П. – Михаил Павлович и постоянная молодежь.
Поэт за-просто бывал на даче Крестинских – где собиралась веселая молодая публика: играли, шумели, пели, читали, спорили, горели, гуляли.
Вообще в Ялте жизнь текла бурно: катанья верхом, рестораны, вино, чебуреки, фрукты, приключенья, кофейни, встречи.
Зато в Симеизе – полный отдых на цементной крыше пансиона Дельфина (арабский стиль) или – на идеальном пляже у скал Дива и Монах – солнечные волны.
Я – Поэт приехал с Камы
С мечтами грандиозными
А около купаются две дамы
Приучаясь быть грациозными.
Над головой чайки веют
Развивая мою музыкальность
Дамы знают меня но несмеют
Поверить в мою гениальность.
(Из ненапечатанного).
В Симеизе бирюзовая тишина, четкость линий гор и белых вилл.
Чудесный мальцевский парк в розах.
Публика чопорная, важная, а всем так побаловаться и хочется.
Разлетевшимся соколом с Камы
Я пригнал солнцезарно скитаться.
Улыбайтесь симеизские дамы –
Вам так идет улыбаться.
(Из ненапечатанного).
Володя Гольцшмидт восхищал Поэта рыцарской спортивностью: ныряньем на дно большой глубины, хватая за хвосты блинообразных скатов.
В мае приехал в Алупку Аристарх Лентулов с женой, привез с собой только вышедший в Москве большой роскошный с цветными репродукциями журнал Московские Мастера, – где были стихи Поэта и Его повесть – Зима и Май.
(Издавал С. Вермель – у Левенсона).
Московские Мастера – книга-шедевр.
Один из замечательно ярких дней, проведенных Поэтом у моря, – был день – когда он с Лентуловым верхом уехали на Ай-Петри.
На огромной высоте всадники въехали в густые холодно-влажные облака, а с чистой солнечной вершины была видна внизу кругом над Алупкой сплошная масса плывущих облаков, будто шло гигантское стадо белых баранов.
Картина напоминала хаос мирозданья.
С Лентуловым ездить по горам приятно: всюду лезет в головокружительные места.

1